Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000




НазваниеЛев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000
страница1/42
Дата конвертации02.10.2012
Размер4.75 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42
Лев Копелев

Поэт с берегов Рейна
Жизнь и страдания

Генриха Гейне

Прогресс-Плеяда

Москва

2000

Успокойтесь! Я люблю отечество не меньше, чем вы. Из-за этой любви я провел тринадцать лет в изгнании, но именно из-за этой любви возвращаюсь в изгнание, может быть, навсегда, без хныканья и кривых страдальческих гримас. Я французофил, я друг французов, как и всех людей, если они разумны и добры; я сам не настолько глуп или зол, чтобы желать моим немцам или французам, двум избранным великим народам, свернуть себе шею на благо Англии и России, к злорадному удовольствию всех юнкеров и попов земного шара. Успокойтесь! Я никогда не уступлю французам Рейна, уже по той простой причине, что Рейн принадлежит мне. Да, мне принадлежит он по неотъемлемому праву рождения - я вольный сын свободного Рейна, но я еще свободнее, чем он; на его берегу стояла моя колыбель, и я отнюдь не считаю, что Рейн должен принадлежать кому-то другому, а не детям его берегов.

Генрих Гейне

Я всегда видел в Гейне скорее уроженца Рейна, чем еврея. Эта его смесь бесстыдства и благочестия, или иначе: кевларского элемента и Кёльна - эта смесь, вероятно, гораздо в большей степени рейнская, чем еврейская. Она ведет традицию из карнавала, из некоммерческого карнавала, который по сути всегда являл собой насмешку, высмеивание церковных и светских властей, порой на весьма высоком сатирическом уровне...

Гейне. То и другое: сентиментальность - фривольность, бесстыдство - благочестие.

Генрих Бёлль


Владимир Корнилов
Магнитное поле таланта

Вблизи радиостанций электрическую лампочку можно не включать в сеть: прикрути ее к спинке железной кровати - она будет светить, и даже не вполнакала. Думая о Копелеве, я всегда возвращаюсь к этому техническому парадоксу; по-видимому, заряд копелевского дарования такой силы, что неизбежно намагничивает окружающих. Так было и до тюрьмы, и в тюрьме, и на «шарашке», и в годы оттепели, и после них, а уж о Германии и говорить нечего: в Германии за ним ходили толпы.

С каждой новой потерей все сильнее ощущаешь, как из ладоней, точно песок, уходит время, и тем не менее смерть Льва Копелева показалась мне уходом целой эпохи. На первый взгляд может показаться, что он, сын своего века, колебался и ошибался вместе с ним, поскольку был и комсомольцем, и коммунистом, и деятелем оттепели, а затем диссидентом и, наконец, эмигрантом.

Однако в поворотные мгновения истории внутреннее чутье толкало Копелева на противоход. Так весной сорок пятого он, еврей и политработник, забыв, что «хороший немец - это мертвый немец», стал защищать мирное немецкое население от грабежа и насилия, за что и поплатился десятью годами тюрьмы. В ту пору даже лучшие люди эпохи, не оправившись от ужаса войны, все еще призывали к ненависти, а Копелев в одиночку сумел среди бесчинств и мрака прозреть будущее, «когда народы, распри позабыв, в единую семью объединятся...»

Они не объединились и по сей день, но вера в этот идеал помогла Копелеву подняться над свинцовым безобразием жизни.

Но кем бы он ни был и где бы ни был, он оставался натурой необычайно страстной, азартной, яркой, удивительно жизнелюбивой. При всех своих увлечениях он не разделял, а, наоборот, объединял людей, потому что способен был услышать и выслушать каждого, потому что видел поверх политических пристрастий.

В нем жила неподдельная терпимость, интерес к чужому мнению. Он был полон доброты и любви не только к далекому и потому часто призрачному человечеству, а к каждой отдельной личности, которой он, прежде всего, старался помочь. Не счесть всех, кого он обогрел, поддержал в трудную, да и в нетрудную минуту тоже.

При этом, добрый и даже снисходительный к другим, он был достаточно беспощаден к себе. Так двадцать лет назад, задолго до всевозможных призывов к покаянию, он, живя еще на родине, напечатал за рубежом свою вторую автобиографическую книгу «И сотворил себе кумира», в которой честно и открыто рассказал о заблуждениях и грехах своей комсомольской юности. Между тем многие нынешние известные мемуаристы, словно забыв о своем партийном или даже чекистском прошлом и на сотнях страниц описав, каким они подвергались гонениям, не отвели даже абзаца тому, как сами преследовали и унижали других.

Дар соучастия и надежды не покидал Копелева до последнего часа. Его умение делать своим все, к чему он прикасался, помогло ему, может быть, единственному из эмигрантов, обрести в Германии вторую родину. Его там почитали, обожали, к нему прислушивались не потому, что он был германистом, а, скорее, из-за того, что и для Германии он стал своим.

Но его хватало и на Германию, и на Россию, и, живя вдалеке, он все равно был с нами. Его волновало у нас все от малого до великого. Он по-детски очаровывался то генералом Лебедем, то Борисом Немцовым, потому что хотел верить, что Россию все-таки ждет что-то хорошее. И хотя вскоре наступало разочарование в очередном герое-спасителе, копелевский оптимизм был заразителен.

Эпоха Копелева ушла, но она не исчезла из нашей памяти, сохранившись не только в российской и немецкой истории, но и в русской литературе, где личность неотделима от слова. Толстовская энергия заблуждения у Копелева равна стихии. Удивительным было его языковое буйство: несколькими фразами прямой речи он создавал живой характер и даже психологический портрет с остриями и безднами. Его необузданное дарование способно было сокрушить все каноны мемуарной формы.

Вот почему копелевские книги оставались копелевскими, то есть ни на кого не похожими и по сути своей новаторскими. Его монологи и диалоги, все характеры, все зримые детали быта и черты эпохи в них всегда перекрывал голос автора. Копелев, повторяю, обладал фантастическим языковым чутьем и умел в одном коротком монологе создать образ. В его книгах несколько сотен таких портретов-монологов, и ни одного человека не спутаешь с другим. Но самый яркий образ копелевских книг - их автор, личность яркая, удивительная, ни на кого не похожая. Недаром он запечатлел в них не только себя, но и свое время талантливым, сочным, самоигральным языком.

Впрочем, своего Копелева написали и Александр Солженицын - в романе «В круге первом», - и Евгений Евтушенко - в стихотворении «Допотопный человек» (1968 г.), где Копелев встает во всей своей неповторимости:
Он оставался чистым-чистым

интернационалистом

и пугает чем-то всех

тенью мопровской загробной,

неудобный, бесподобный

допотопный человек.
Эта бесподобная допотопность не покидала Копелева до последних дней. Помню, он с улыбкой рассказывал мне, как во время тяжелой болезни, когда казалось, что ему уже не выкарабкаться, его по очереди навестили в больнице патер, пастор и раввин. Каждый из них пытался обратить в свою веру закоснелого атеиста, а закоснелый атеист выкручивался, как мог, стараясь никого не обидеть, и каждого уверял, что его уже обратил предыдущий посетитель.

Я говорил об автобиографических книгах Копелева. Но книгу о Генрихе Гейне, как мне кажется, тоже в какой-то мере можно считать автобиографической. Копелев любил Гейне, и это была не показная любовь. Если поэта любят, то его, прежде всего, помнят наизусть, и Копелев знал Гейне в оригинале, что я могу засвидетельствовать лично.

Летом 80-го года я перевел гейневских «Гренадеров». Напечатать я их не рассчитывал. Цель у меня была другая. Моя младшая дочь Даша лихо рифмовала, к тому же ей легко давались иностранные языки, и я, чтобы чем-то занять ее на каникулах, уговаривал ее заняться стихотворными переводами. Она наотрез отказалась, однако подстрочник «Гренадеров» сделала. Не оставляя надежды ее увлечь, я, соблюдая рифмовку и ритмику оригинала, с работой, как мне поначалу показалось, справился и показал ее Копелеву.

- Возьми с полки том и сравни, - попросил я.

- Пока еще помню, - ответил он и стал читать вслух каждую строфу по-русски и по-немецки. - Все очень точно. Ты перевел намного лучше Михайлова. Но Дашу все равно не увлек? - спросил он.

- Нет, - признался я.

- Меня, старик, тоже... - сказал Копелев. - Понимаешь, тебе надо было выбрать другое стихотворение. И он стал объяснять мне то, что я сам смутно чувствовал. Гейневские «Гренадеры» непереводимы, потому что в слабом, очень неточном и далеко не полном прошловековом переводе юного Михаила Михайлова:
Во Францию два гренадера

Из русского плена брели,

И оба душой приуныли,

Дойдя до Немецкой земли...
уже вошли в русскую поэзию, в русскую прозу, в русскую музыку, словом, в русское сознание.

- И тут уж ничего не изменишь, - сказал Копелев. - Даже Эренбург, которого, как ты знаешь, я не люблю, и тот - помнишь? - написал неплохие стихи:
«Во Францию два гренадера...»

Я их, если встречу, верну.

Зачем только черт меня дернул

Влюбиться в чужую страну?

............................................

............................................

Но вдруг замолкают все споры,

И я – это только в бреду, -

Как два усача гренадера,

На запад далекий бреду,

И все, что знавал я когда-то,

Встает, будто было вчера,

И красное солнце заката 

Не хочет уйти до утра.
Эти стихи Копелев тоже прочел на память. Он уже знал, что уедет...

Со дня его смерти прошло три года, но я уже ощутил, насколько без Льва Копелева, без его яркой одаренности и горячего сочувствия, жизнь стала беднее.


Часть первая

ГОДЫ УЧЕНИЯ И ГОДЫ СТРАНСТВИЙ


Песни! Вы, мои добрые песни!

Вперед! Нас сражения ждут!

Перевод А. Гугнина


Г л а в а п е р в а я
В ДЮССЕЛЬДОРФЕ НА РЕЙНЕ


Город Дюссельдорф прекрасен, и

когда вспоминаешь о нем издалека,

когда к тому же случайно родился

там, на душе становится чудесно.

Я там родился, и мне кажется,

будто я сейчас должен пойти домой.

И когда я говорю «пойти домой», то

думаю об улице Болькерштрассе и

доме, где я родился.
В лицее праздновали окончание учебного года. Как всегда по такому поводу, лицеисты должны были услаждать почтенных граждан Дюссельдорфа пением, декламацией, музыкой... Лицей размещался в старом здании монастырской школы. Раньше там детей учили иезуиты; потом их сменили францисканцы. И всего пять лет прошло с того дня, когда в 1808 году эдиктом императора Наполеона эту школу преобразовали в лицей. Император повелел, чтобы все школы Франции, подвластных и союзных ей стран были построены по единому образцу, чтобы учителя составляли особое сословие - этакий педагогический офицерский корпус, подчиненный министерству внутренних дел *.

Дюссельдорф, так же, как Майнц, Трир, Кёльн, Вестфалия, Рур, входил в «Рейнский союз», и в школах, где обучались будущие граждане нового государства, господствовал французский язык. Даже арифметику и геометрию преподавали по-французски; не меньше трети уроков посвящались французской грамматике и французской словесности. Сыновья дюссельдорфских и окрестных дворян, купцов, чиновников и ремесленников должны были прочно запомнить, что Франция самая прекрасная из стран, а французский язык самый лучший из языков мира, что Расин и Корнель превзошли Эсхила и Софокла, так же, как великий император Наполеон превзошел Александра Македонского и Юлия Цезаря. Учили в лицее, конечно, и немецкую грамматику и немецкую литературу, но преподаватели-немцы считались низшим разрядом офицеров науки, а их уроки менее важными, чем уроки танцев и гимнастики.

* * *
...Гулко бьет барабан. По утрам барабанный бой возвещал начало занятий. Теперь он зовет на праздник. Лицеисты маршируют, как всегда, колоннами поротно. Алеют воротники серых мундирчиков, большие темные шляпы - точь-в-точь такие, как у императора Наполеона, - сурово затеняют румяные мальчишечьи лица. Бьет барабан. Впереди каждой роты шагает «цензор» - офицер, который постоянно следит за своей ротой – «классом»; только через него лицеисты, живущие в интернате, могут получать письма от родных.

Барабан затих. Колонна втягивается в подъезд. В актовом зале лицеисты размещаются сзади. На передних скамьях и в креслах сидят гости. Высокие прически, бледные от пудры нагие плечи дам, светлые переливы атласных и шелковых платьев обрамлены темными фраками, синими и зелеными мундирами, сверкающими золоченым и серебряным шитьем.

С эстрады звучат арии и хоровые песни, стихи на латинском, на французском, на немецком... В дюссельдорфском лицее все же не забывают родную речь. Ректор - патер Шальмайер недаром прошел школу иезуитов, он умеет быть и кротким и настойчивым. Он преподавал немецкий язык и философию. Он рассказывал о Сократе, Платоне и Эпикуре по-немецки; он восхищался мыслями древних мудрецов, хотя иные и противоречили тем верованиям церкви, которые он же по-латыни проповедовал в лицейской церкви.

В этот вечер патер Шальмайер сидел в ложе с почетными гостями. Он приветливо улыбался, глядя на учеников. Галантно склонившись к соседке - дородной даме с огромным гнездом пудреных локонов над маленьким румяным лицом, - пастор шепнул:

- Сударыня, а теперь мы услышим голос немецкой музы. Надеюсь, вам будет приятно. Вот этот юный чтец Гарри Гейне, сын Самсона Гейне, негоцианта, - озорной мальчуган, однако он уже сочиняет весьма пристойные стихи; очень застенчив, но поглядите, как держится - настоящий артист...

На помост вышел невысокий юноша; темно-русые густоволнистые волосы открывают светлый лоб и кудрями ниспадают на уши; овальное лицо мягко очерчено, бледный румянец, маленькие глаза чистой синевы и еще по-детски припухшие большие губы... Осаживая высокий ломкий голос едва ли не до сиплости, он сказал:

- «Кубок», баллада Фридриха Шиллера.

Отступив на шаг, закинув голову, он ухватился левой рукой за лацкан сюртучка, а правую полусогнутую поднял к плечу и, плавно поводя слегка изогнутой кистью к слушателям, начал читать стихи, внятно выговаривая каждое слово.

В зале притихли. Но подходили все новые гости. Вот и господин председатель суда, тяжело ступая, протискивался в первый ряд, и за ним семенила дочь - тоненькая в белом платье-тунике.

Гарри читал:
И юноша кубок ему протянул.

А король своей дочери милой кивнул.
Внезапно он увидел, прямо перед собой, золотистые локоны, огромные глаза - фиалковые зрачки, удивленно-любопытные. И над корсажем, над узкой излучиной белого шелка, перехваченного голубым кушаком, нежно розовые плечи, тоненькие ключицы...

...И король своей дочери милой кивнул.
Он снова повторил строку и замолчал. Сзади ему кто-то подсказывал свистящим шепотом. В зале зашуршали, раздались смешки. Он ничего этого не слышал и не видел, как удивленно и тревожно глядит на него отец, а мать рядом с ним побледнела и стиснула веер. Он видел только бело-золотисто-розовое чудо, он слышал только частое биение своего сердца... Он упал. Испуганно взвизгнули дамы. Ректор поспешно вышел из ложи. Госпожа Гейне вскочила. Кто-то кричал: «Воды!... воды!... нюхательной соли».

Но злополучного юношу уже подняли несколько лицеистов и торопливо унесли.

...Гарри очнулся. Он услышал, как распорядитель вечера по-французски успокаивал зрителей... Небольшой обморок... юноша утомлен прилежными занятиями... и смущен вниманием столь высокочтимой публики!

Глотнув холодной воды из стакана, который мать держала у его рта, Гарри улыбнулся.

- Благодарю... Я предпочел бы вино.

Ректор Шальмайер погрозил длинным белым пальцем.

- Ты так напугал всех, а еще дурачишься, маленький негодник. Что с тобой? Что произошло?

- Ах, господин ректор. Я и сам не пойму... Не знаю, как объяснить... Я произнес эти прекрасные слова и внезапно увидел и почувствовал все то, что описано в балладе... Морской берег... Скала... Король, дамы, рыцари... И я прыгнул за кубком вниз, в пучину, и больше ничего не помню... видимо, захлебнулся...
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42

Похожие:

Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconИскусство и жизнь Западной Европы XIX века Глава 8 Прогресс науки, индустрии, образования в Европе. Время и нравы Глава 9 Германия и Европа – цитадель науки, культуры и литературы Глава 10 Европейские божества – симфония музыки, мысли и стали
Народы и личности в истории. Очерки по истории русской и мировой культур: в 3 т. Т. II. //Звонница, Москва, 2000
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 icon  Лев Владимирович Гинзбург   Избранное
Лев Гинзбург (1921-1980) хорошо известен читателям как поэт, переводчик, знаток истории и культуры Германии. 
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconЛитература» со специализацией «Литературоведение» Тема: «Проблемно-историческая драма Генриха Клейста как жанровая разновидность немецкой романтической драматургии»
Философское и художественное осмысление истории Германии в проблемно-исторических драмах Генриха Клейста
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconВыготский Лев Семенович (1896-1934) 
...
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconЖизнь и творчество льва ивановича давыдычева
Пермский край – это наша родина, а пермские писатели родились здесь, жили и писали свои замечательные произведения. Лев Кузьмин,...
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 icon : Сборник в 2-х томах. Том 1 / Пер с англ. - М.  Аст, 2000. - 384 с. 
Доктор.  Роман. Рассказы. Пер с итал. / Д  Агата Дж. - М.  Прогресс, 1980. - 255 с. 
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconЖивая жизнь в контексте вечности1 
Зверев Алексей, Туниманов Владимир. Лев Толстой / Вступ. статья В. Я. Курбатова. М.: 
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconЛев Исаков Поэт и государь: загадка придворного чина А. С. Пушкина Автор приносит благодарность редакции журнала слово
Курс великорусской истории в концептуальном изложении” или “Историософия великорусской истории” по двум точкам зрения на него, профессионально-специальной...
Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconЛев Николаевич Толстой Сказка об Иване-дураке и его двух братьях… Москва Книга по Требованию

Лев Копелев Поэт с берегов Рейна Жизнь и страдания Генриха Гейне Прогресс-Плеяда Москва 2000 iconАхматова: жизнь: аст, Астрель; Москва; 2009
«Ахматова:  жизнь»  не  научная  биография  поэта.  Автор  строит  вокруг  стихов
Разместите кнопку на своём сайте:
TopReferat


База данных защищена авторским правом ©topreferat.znate.ru 2012
обратиться к администрации
ТопРеферат
Главная страница