Во всякой книге предисловие есть первая и вместе




PDF просмотр
НазваниеВо всякой книге предисловие есть первая и вместе
страница67/67
Дата конвертации04.10.2012
Размер0.78 Mb.
ТипДокументы
1   ...   59   60   61   62   63   64   65   66   67

и бледные губы его улыбнулись; но, несмотря на его
хладнокровие, мне казалось, я читал печать смерти на
бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины
подтверждали мое замечание, что часто на лице чело-
века, который должен умереть через несколько часов,
есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы,
так что привычным глазам трудно ошибиться.
– Вы нынче умрете! – сказал я ему. Он быстро ко мне
обернулся, но отвечал медленно и спокойно:
– Может быть да, может быть и нет…
Потом, обратясь к майору, спросил: заряжен ли пи-
столет?  Майор  в  замешательстве  не  помнил  хоро-
шенько.
– Да полно, Вулич! – закричал кто-то: – уж верно за-
ряжен, коли в головах висел; что за охота шутить!..
– Глупая шутка! – подхватил другой.
– Держу пятьдесят рублей против пяти, что пистолет
не заряжен! – закричал третий.
Составились новые пари.
Мне надоела эта длинная церемония. «Послушай-
те, – сказал я: – или застрелитесь, или повесьте писто-
лет на прежнее место, и пойдемте спать».
–  Разумеется,  –  воскликнули  многие,  –  пойдемте
спать.
– Господа, я вас прошу не трогаться с места! – ска-
зал Вулич, приставив дуло пистолета ко лбу. Все будто
окаменели.
 
 
 


– Господин Печорин, – прибавил он: – возьмите кар-
ту и бросьте вверх.
Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и
бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все гла-
за, выражая страх и какое-то неопределенное любо-
пытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который,
трепеща на воздухе, опускался медленно: в ту минуту,
как он коснулся стола, Вулич спустил курок… осечка!
– Слава богу, – вскрикнули многие: – не заряжен…
–  Посмотрим,  однако  ж,  –  сказал  Вулич.  Он  взвел
опять курок, прицелился в фуражку, висевшую над ок-
ном; выстрел раздался – дым наполнил комнату; когда
он рассеялся, сняли фуражку, она была пробита в са-
мой середине, и пуля глубоко засела в стене.
Минуты  три  никто  не  мог  слова  вымолвить;  Вулич
преспокойно пересыпал в свой кошелек мои червонцы.
Пошли  толки  о  том,  отчего  пистолет  в  первый  раз
не выстрелил; иные утверждали, что вероятно полка
была засорена, другие говорили шопотом, что прежде
порох был сырой, и что после Вулич присыпал свеже-
го; но я утверждал, что последнее предположение не-
справедливо,  потому  что  я  во  всё  время  не  спускал
глаз с пистолета.
– Вы счастливы в игре! – сказал я Вуличу…
– В первый раз отроду, – отвечал он, самодовольно
улыбаясь: – это лучше банка и штосса.
– Зато немножко опаснее.
 
 
 


– А что? вы начали верить предопределению?
– Верю; только не понимаю теперь, отчего мне каза-
лось, будто вы непременно должны нынче умереть…
Этот же человек, который так недавно метил себе
преспокойно в лоб, теперь вдруг вспыхнул и смутился.
– Однако ж довольно! – сказал он, вставая: – пари
наше кончилось, и теперь ваши замечания, мне кажет-
ся, неуместны… – Он взял шапку и ушел. Это мне по-
казалось странным, – и недаром.
Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о
причудах Вулича и, вероятно, в один голос называя ме-
ня эгоистом, потому что я держал пари против челове-
ка, который хотел застрелиться; как будто он без меня
не мог найти удобного случая!..
Я возвращался домой пустыми переулками стани-
цы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, на-
чал  показываться  из-за  зубчатого  горизонта  домов;
звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне
стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда лю-
ди премудрые, думавшие, что светила небесные при-
нимают участие в наших ничтожных спорах за клочок
земли или за какие-нибудь вымышленные права. И что
ж?  эти  лампады,  зажженные,  по  их  мнению,  только
для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с
прежним блеском, а их страсти и надежды давно уга-
сли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса
беспечным странником! Но зато какую силу воли при-
 
 
 


давала им уверенность, что целое небо, с своими бес-
численными жителями, на них смотрит с участием, хо-
тя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потом-
ки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости,
без наслаждения и страха, кроме той невольной бояз-
ни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном кон-
це, мы неспособны более к великим жертвам ни для
блага человечества, ни даже для собственного нашего
счастия, потому что знаем его невозможность и равно-
душно переходим от сомнения к сомнению, как наши
предки бросались от одного заблуждения к другому, не
имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределен-
ного, хотя и сильного наслаждения, которое встречает
душа во всякой борьбе с людьми, или с судьбою…
И много других подобных дум проходило в уме мо-
ем; я их не удерживал, потому что не люблю остана-
вливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли; и к че-
му это ведет?.. В первой молодости моей я был ме-
чтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные,
то радужные образы, которые рисовало мне беспокой-
ное и жадное воображение. Но что от этого мне оста-
лось? одна усталость, как после ночной битвы с приви-
дением, и смутное воспоминание, исполненное сожа-
лений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души
и постоянство воли, необходимое для действительной
жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мыслен-
но, и мне стало скушно и гадко, как тому, кто читает
 
 
 


дурное подражание давно ему известной книге.
Происшествие этого вечера произвело на меня до-
вольно глубокое впечатление и раздражило мои нер-
вы.  Не  знаю  наверное,  верю  ли  я  теперь  предопре-
делению  или  нет,  но  в  этот  вечер  я  ему  твердо  ве-
рил: доказательство было разительно, и я, несмотря
на то, что посмеялся над нашими предками и их услу-
жливой астрологией, попал невольно в их колею; но
я  остановил  себя  вовремя  на  этом  опасном  пути,  и,
имея правило ничего не отвергать решительно и ниче-
му не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторо-
ну и стал смотреть под ноги. Такая предосторожность
была очень кстати: я чуть-чуть не упал, наткнувшись
на что-то толстое и мягкое, но повидимому неживое.
Наклоняюсь – месяц уж светил прямо на дорогу – и что
же? предо мною лежала свинья, разрубленная попо-
лам шашкой… Едва я успел ее рассмотреть, как услы-
хал шум шагов: два казака бежали из переулка; один
подошел ко мне и спросил: не видал ли я пьяного ка-
зака,  который  гнался  за  свиньей.  Я  объявил  им,  что
не встречал казака, и указал на несчастную жертву его
неистовой храбрости.
– Экой разбойник! – сказал второй казак: – как на-
пьется чихиря, так и пошел крошить всё, что ни попа-
ло. Пойдем за ним, Еремеич; надо его связать, а то…
Они удалились, а я продолжал свой путь с большей
осторожностью и наконец счастливо добрался до сво-
 
 
 


ей квартеры.
Я жил у одного старого урядника, которого любил за
добрый  его  нрав,  а  особенно  за  хорошенькую  дочку,
Настю.
Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки,
завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки,
посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыб-
нулась, но мне было не до нее. «Прощай, Настя!» ска-
зал я, проходя мимо. Она хотела что-то отвечать, но
только вздохнула.
Я затворил за собою дверь моей комнаты, засветил
свечу и бросился на постель; только сон на этот раз
заставил себя ждать более обыкновенного. Уж восток
начинал бледнеть, когда я заснул, но – видно было на-
писано на небесах, что в эту ночь я не высплюсь. В
четыре часа утра два кулака застучали ко мне в окно.
Я вскочил: что такое?.. «Вставай, одевайся!» – крича-
ло мне несколько голосов. Я наскоро оделся и вышел.
«Знаешь, что случилось?» – сказали мне в один голос
три офицера, пришедшие за мною; они были бледны,
как смерть.
– Что?
– Вулич убит.
Я остолбенел.
– Да, убит! – продолжали они: – пойдем скорее.
– Да куда же?
– Дорогой узнаешь.
 
 
 


Мы пошли. Они рассказали мне всё, что случилось,
с примесью разных замечаний насчет странного пред-
определения, которое спасло его от неминуемой смер-
ти за полчаса до смерти. Вулич шел один по темной
улице;  на  него  наскочил  пьяный  казак,  изрубивший
свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив
его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого
ты, братец, ищешь?» – Тебя! — отвечал казак, ударив
его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…
Два казака, встретившие меня и следившие за убий-
цей, подоспели, подняли раненого, но он был уже при
последнем издыхании и сказал только два слова: «он
прав!» – Я один понимал темное значение этих слов:
они относились ко мне; я предсказал невольно бедно-
му его судьбу; мой инстинкт не обманул меня: я точно
прочел на его изменившемся лице печать близкой кон-
чины.
Убийца заперся в пустой хате, на конце станицы: мы
шли туда. Множество женщин бежало с плачем в ту же
сторону;  по  временам  опоздавший  казак  выскакивал
на улицу, второпях пристегивая кинжал, и бегом опере-
жал нас. Суматоха была страшная.
Вот, наконец, мы пришли; смотрим: вокруг хаты, ко-
торой  двери  и  ставни  заперты  изнутри,  стоит  толпа.
Офицеры и казаки толкуют горячо между собою; жен-
щины воют, приговаривая и причитывая. Среди их бро-
силось мне в глаза значительное лицо старухи, выра-
 
 
 


жавшее  безумное  отчаяние.  Она  сидела  на  толстом
бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая го-
лову руками: то была мать убийцы. Ее губы по време-
нам шевелились… молитву они шептали, или прокля-
тие?
Между  тем,  надо  было  на  что-нибудь  решиться  и
схватить преступника. Никто, однако, не отваживался
броситься первый.
Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: блед-
ный,  он  лежал  на  полу,  держа  в  правой  руке  писто-
лет; окровавленная шашка лежала возле него. Выра-
зительные  глаза  его  страшно  вращались  кругом;  по-
рою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто
неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой
решимости в этом беспокойном взгляде и сказал май-
ору, что напрасно он не велит выломать дверь и бро-
ситься туда казакам, потому что лучше это сделать те-
перь, нежели после, когда он совсем опомнится.
В это время старый есаул подошел к двери и назвал
его по имени; тот откликнулся.
– Согрешил, брат Ефимыч, – сказал есаул: – так уж
нечего делать, покорись!
– Не покорюсь! – отвечал казак.
–  Побойся  бога!  ведь  ты  не  чеченец  окаянный,  а
честный християнин. Ну, уж коли грех твой тебя попу-
тал, нечего делать: своей судьбы не минуешь!
– Не покорюсь! – закричал казак грозно, и слышно
 
 
 


было, как щелкнул взведенный курок.
– Эй, тетка! – сказал есаул старухе: – поговори сыну;
авось тебя послушает… Ведь это только бога гневить.
Да посмотри, вот и господа уж два часа дожидаются.
Старуха посмотрела на него пристально и покачала
головой.
– Василий Петрович, – сказал есаул, подойдя к май-
ору: – он не сдастся – я его знаю; а если дверь разло-
мать, то много наших перебьет. Не прикажете ли луч-
ше его пристрелить? в ставне щель широкая.
В эту минуту у меня в голове промелькнула странная
мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу.
– Погодите, – сказал я майору: – я его возьму живого.
Велев есаулу завести с ним разговор и поставив у
дверей трех казаков, готовых ее выбить и броситься
мне на помощь при данном знаке, я обошел хату и при-
близился к роковому окну: сердце мое сильно билось.
– Ах, ты, окаянный! – кричал есаул: – что ты над на-
ми смеешься, что ли? али думаешь, что мы с тобой
не совладаем? – Он стал стучать в дверь изо всей си-
лы: я, приложив глаз к щели, следил за движениями
казака, не ожидавшего с этой стороны нападения, – и
вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз.
Выстрел  раздался  у  меня  над  самым  ухом,  пуля  со-
рвала эполет. Но дым, наполнивший комнату, помешал
моему противнику найти шашку, лежавшую возле не-
го. Я схватил его за руки; казаки ворвались, и не про-
 
 
 


шло трех минут, как преступник был уж связан и отве-
ден под конвоем. Народ разошелся, офицеры меня по-
здравляли – и точно, было с чем.
После всего этого как бы, кажется, не сделаться фа-
талистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем,
или нет?.. И как часто мы принимаем за убеждение об-
ман чувств или промах рассудка!..
Я  люблю  сомневаться  во  всем:  это  расположение
не мешает решительности характера; напротив, что до
меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не
знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не
случится – а смерти не минуешь!
Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Макси-
мычу всё, что случилось со мною и чему был я свиде-
тель, и пожелал узнать его мнение насчет предопреде-
ления. Он сначала не понимал этого слова, но я объ-
яснил его как мог, и тогда он сказал, значительно пока-
чав головою:
– Да-с, конечно-с! Это штука довольно мудрёная!..
Впрочем,  эти  азиятские  курки  часто  осекаются,  если
дурно  смазаны,  или  недовольно  крепко  прижмешь
пальцем. Признаюсь, не люблю я также винтовок чер-
кесских;  они  как-то  нашему  брату  неприличны:  при-
клад маленький, – того и гляди, нос обожжет… Зато уж
шашки у них – просто мое почтение!
Потом он примолвил, несколько подумав:
– Да, жаль беднягу… Черт же его дернул ночью с
 
 
 


пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у него
на роду было написано!..
Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще
не любит метафизических прений.
 
 
 


 
Комментарии
  
Герой нашего времени
 
Печатается  по  изданию:  «Герой  нашего  времени.
Сочинение М. Лермонтова. Ч. I и II. Издание второе.
СПб. 1841» с исправлением ошибок и погрешностей по
журнальным текстам, по первому изданию (1840 г.) и
по автографам.
Три повести – «Бэла», «Фаталист» и «Тамань» – бы-
ли напечатаны отдельно в «Отечественных записках»:
«Бэла» – в 1839 г., № 3, стр. 167-212 (под заглавием
«Из записок офицера о Кавказе»); «Фаталист» – в 1839
г., т. VI, № 11, стр. 146-158; «Тамань» – в 1840 г., т. VIII,
№ 2, стр. 144-154. К «Фаталисту» было сделано при-
мечание  от  редакции:  «С  особенным  удовольствием
пользуемся случаем известить, что М. Ю. Лермонтов
в непродолжительном времени издает собрание своих
повестей и напечатанных и ненапечатанных. Это бу-
дет новый, прекрасный подарок русской литературе».
После заглавия следовало особое предисловие авто-
ра: «Предлагаемый здесь рассказ находится в запис-
ках Печорина, переданных мне Максимом Максимови-
чем. Не смею надеяться, чтоб все читатели „От. запи-
 
 
 


сок“ помнили оба эти незабвенные для меня имени, и
потому считаю нужным напомнить, что Максим Макси-
мыч есть тот добрый штабс-капитан, который расска-
зывал мне историю Бэлы, напечатанную в 3-й книжке
«От. записок», а Печорин – тот самый молодой чело-
век, который похитил Бэлу. – Передаю этот отрывок из
записок Печорина в том виде, в каком он мне достал-
ся». «Тамань» была напечатана со следующим приме-
чанием: «Еще отрывок из записок Печорина, главного
лица в повести „Бэла“, напечатанной в 3 книжке „От.
записок“ 1839 года».
Первое издание «Героя нашего времени» появилось
в мае 1840 г. (объявление в «Северной пчеле» 1840 г.,
№ 98, от 3 мая), когда Лермонтов уже отправлялся в
ссылку на Кавказ. Цензурная дата этого издания – 19
февраля 1840 г. Итак, книга печаталась в то время, ко-
гда Лермонтов находился под арестом и следствием
по делу о дуэли с де-Барантом, состоявшейся 18 фе-
враля 1840 г. Несомненно, значит, что корректур своей
книги Лермонтов не видал, – они правились, очевидно,
посторонними лицами. Корректур второго издания «Ге-
роя нашего времени» Лермонтов тоже не мог видеть,
потому  что  оно  печаталось  уже  после  его  обратного
отъезда на Кавказ в апреле 1841 г. Сохранилась соб-
ственноручная расписка Лермонтова в получении от А.
Д. Киреева 1500 р. за право второго издания «Героя
нашего времени», датированная 6 марта 1841 г. (ар-
 
 
 


хив ИЛИ). Второе издание отличается от первого толь-
ко тем, что в нем впервые появилось предисловие ав-
тора ко всему роману. Это предисловие было написа-
но, по-видимому, весной 1841 г., во время пребывания
Лермонтова в Петербурге. Оно напечатано не в начале
книги, а перед второй частью (перед «Княжной Мери»).
Надо полагать, что это произошло по техническим при-
чинам: на это указывают разные цензурные даты ча-
стей, особая пагинация предисловия, отсутствие его в
оглавлении.
При  такой  истории  печатания  «Героя  нашего  вре-
мени» сохранившиеся рукописи романа приобретают
особое значение не только для установления вариан-
тов,  но  и  для  проверки  основного  текста  –  для  очи-
щения  его  от  всякого  рода  погрешностей  и  искаже-
ний. В Гос. публичной библиотеке (Ленинград) сохра-
нилась тетрадь, на обложке которой рукой Лермонто-
ва написано: «Один из героев начала века».1 В этой
тетради имеются беловые автографы: «Максим Мак-
симыч» (лл. 1-7), «Фаталист» (лл. 8-14) и «Княжна Ме-
ри»  (лл.  15-57).  Кроме  того  в  тетрадь  вклеен  (в  на-
чале) беловой автограф предисловия к «Журналу Пе-
чорина». В той же библиотеке хранится копия «Тама-
ни», написанная рукой А. П. Шан-Гирея, но с поправ-
ками Лермонтова. При сверке этих рукописей с печат-
ным текстом оказывается, что была еще промежуточ-
ная стадия (очевидно – наборная копия, сделанная с
 
 
 


этих рукописей), где были сделаны некоторые измене-
ния. В этой последней копии были, повидимому, ошиб-
ки  переписчика,  не  замеченные  Лермонтовым  и  пе-
решедшие  в  печать.  Так,  например,  в  печатном  тек-
сте  повести  «Максим  Максимыч»  читаем  (стр.  222):
«босые мальчики осетины, неся за плечами котомки с
сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прокли-
нал: мне было не до них, я начинал разделять беспо-
койство доброго штабс-капитана». Слово «проклинал»
производит в этом контексте странное впечатление. В
автографе – описка: «протнал». Всякого рода описок
в  этом  автографе  очень  много:  «Печоринин»  вместо
«Печорин», «дорого» вместо «доброго», «слами» вме-
сто «слезами», «замит» вместо «заменит» и т. д. Слово
«протнал»  было,  очевидно,  прочитано  переписчиком
как «проклинал», между тем как его, по всей вероятно-
сти, надо читать «прогнал». Другой пример – в «Тама-
ни». В печатном тексте читаем (стр. 234): «Прислуши-
ваюсь – напев стройный, то протяжный и печальный,
то быстрый и живой». В авторизованной копии иначе:
«напев странный». Надо полагать, что «стройный» –
не поправка, а ошибка переписчика или наборщика. В
этих и подобных случаях мы следуем рукописи.
Кроме  указанной  тетради  «Один  из  героев  начала
века»,  содержащей  в  себе  автографы  трех  повестей
(«Максим Максимыч», «Фаталист» и «Княжна Мери»),
и  авторизованной  копии  «Тамани»,  в  рукописном  от-
 
 
 


делении Гос. публичной библиотеки имеется еще чер-
новой автограф (карандашом) предисловия к роману
(альбом Лермонтова № 3523). В архиве ИЛИ (Лермон-
товское собрание) имеется копия этого предисловия,
написанная  рукой  А.  П.  Шан-Гирея,  но  с  поправками
Лермонтова. Рукопись повести «Бэла» не найдена.
Лермонтов начал работу над «Героем нашего вре-
мени»  в  1838  г.,  а  закончил  в  1839  г.  «Бэла»,  «Фа-
талист» и «Тамань» были предварительно напечата-
ны в «Отечественных записках» в виде отдельных по-
вестей.  Редакция  «Отечественных  записок»,  печатая
«Фаталиста», извещала читателей: «С особенным удо-
вольствием пользуемся случаем известить, что М. Ю.
Лермонтов в непродолжительном времени издает со-
брание  своих  повестей  и  напечатанных  и  ненапеча-
танных.  Это  будет  новый,  прекрасный  подарок  рус-
ской  литературе».  Итак,  читатели  ожидали  выхода  в
свет не романа, а сборника повестей. Однако собран-
ные вместе и известным образом расположенные по-
вести Лермонтова вышли в свет под особым заглави-
ем – не как сборник, а как единое, цельное «сочине-
ние» (так стояло на обложке), разделенное на две ча-
сти: «Бэла», «Максим Максимыч» и «Тамань» образо-
вали первую часть, а «Княжна Мери» и «Фаталист» –
вторую. Только первые две вещи рассказаны от лица
автора; остальные три представляют собой «отрывки
из  журнала»,  который  вел  Печорин.  Тем  самым  «со-
 
 
 


брание повестей» превратилось в роман, описываю-
щий судьбу Печорина.
Для  читателей  «Героя  нашего  времени»  Печорин
был новой фигурой, впервые перед ними появляющей-
ся; но для самого Лермонтова он был уже подготовлен
начатым в 1836 г. романом «Княгиня Лиговская», а от-
части и драмой «Два брата», написанной в том же году.
В «Княгине Лиговской» уже имеется Григорий Алексан-
дрович Печорин – молодой гвардейский офицер, живу-
щий в Петербурге. Печорин «Героя нашего времени»
– тот же самый персонаж, но перенесенный в другое
место и в другое время.
Повести, из которых составлен «Герой нашего вре-
мени»,  расположены  в  особой  последовательности,
связанной не с героем, а с автором: от его встречи с
Максимом  Максимычем  –  к  рассказу  о  Печорине,  от
рассказа  –  к  случайной  встрече  с  ним,  от  встречи  –
к  его  «журналу»,  отрывки  из  которого  публикует  ав-
тор. Движение романа идет не по основной последо-
вательности фактов (жизнь героя), а по второстепен-
ной (история знакомства автора с героем). Это постро-
ение – результат обычных для русской литературы 30-
х годов сюжетных принципов, среди которых важную
роль играли отношения между автором и героем (см.
у Марлинского, Одоевского и др.). На этих отношениях
и на постоянном вмешательстве автора в повествова-
ние построен и «Евгений Онегин» Пушкина. В «Герое
 
 
 


нашего времени», несомненно, учтен этот опыт, но не
только учтен, а и продолжен: вместо эпизодического
вмешательства автора в виде лирических или фило-
софских отступлений – перед нами стройная и моти-
вированная система. Автор, выступающий сначала как
герой (первые страницы «Бэлы»), постепенно уступает
свое место действительному своему герою. Герой по-
является как бы в глубине сцены, а затем приближает-
ся к читателю. Получается нечто аналогичное тому, что
бывает на экране: движение от общего плана к круп-
ному. В «Бэле» читатель, вместе с автором, узнает о
Печорине со слов Максима Максимыча – человека по-
стороннего и плохо разбирающегося в психологии сво-
его бывшего приятеля. В повести «Максим Максимыч»
автор  сам  встречается  с  Печориным  и  сообщает  чи-
тателю свои наблюдения: тем самым герой становит-
ся ближе и понятнее. Наконец, читателю предлагается
«Журнал Печорина», благодаря которому между чита-
телем и героем устанавливаются уже непосредствен-
ные отношения. Повести, образующие этот «журнал»,
расположены тоже не случайно, а по принципу посте-
пенного углубления: «Тамань» – новелла, показываю-
щая  поведение  героя,  но  не  дающая  представления
об его внутренней душевной жизни; «Княжна Мери» –
дневник, раскрывающий эту душевную жизнь и впер-
вые сообщающий некоторые факты и переживания из
прошлого; «Фаталист» – своеобразный финал, подго-
 
 
 


товляющий гибель героя на примере чужой гибели. Ву-
лич  –  своего  рода  двойник  Печорина.  Размышления
Печорина о своей жизни («В первой молодости моей я
был мечтателем» и т. д.) звучат как предсмертная ис-
поведь разочаровавшегося и готового к самоубийству
человека («В этой напрасной борьбе я истощил и жар
души и постоянство воли» и т. д.).
При таком построении хронологическая последова-
тельность жизни героя как бы игнорируется автором.
О смерти героя читатель узнает уже из предисловия к
«Журналу» – еще до ближайшего ознакомления с ним.
Если  заняться  установлением  этой  хронологической
последовательности,  то  она  получится  при  условии
полной перестановки повестей: 1) по пути из Петербур-
га на Кавказ Печорин останавливается в Тамани («Та-
мань»); 2) после участия в военной экспедиции Печо-
рин  едет  на  воды  и  живет  в  Пятигорске  и  Кисловод-
ске, где убивает на дуэли Грушницкого («Княжна Ме-
ри»); 3) за это Печорина высылают в глухую крепость,
под  начальство  Максима  Максимыча  («Бэла»);  4)  из
крепости Печорин на две недели отлучается в казачью
станицу,  где  встречается  с  Вуличем  («Фаталист»);  5)
через пять лет после этого Печорин, опять поживший
в Петербурге и вышедший в отставку, появляется, про-
ездом в Персию, во Владикавказе, где встречается с
автором и с Максимом Максимычем («Максим Макси-
мыч»); 6) на возвратном пути из Персии Печорин уми-
 
 
 


рает («Предисловие» к «Журналу Печорина»). (См. в
книге С. Дурылина «Как работал Лермонтов», М. 1934.)
Однако такая расстановка повестей, дающая последо-
вательность жизни Печорина на Кавказе, должна счи-
таться предположительной: в тексте романа нет пря-
мых указаний на связь этих отдельных моментов ме-
жду собой именно в такой последовательности.
Образ Печорина (как и самая его фамилия) создан
Лермонтовым отчасти как дополнение к пушкинскому
Онегину, а отчасти и как отступление от него. Пушкин
рекомендует читателям Онегина как своего приятеля,
жизнь  которого  он  знает  во  всех  подробностях;  Лер-
монтов поступает иначе: он, как рассказчик, едва зна-
ком  со  своим  героем.  Описав  свое  мимолетное  зна-
комство с Печориным (перед его отъездом в Персию),
Лермонтов отходит в сторону и предоставляет слово
самому  Печорину.  Результатом  этого  получается  то,
что внутреннюю, душевную жизнь Печорина мы зна-
ем полнее и глубже, чем душевную жизнь Онегина, но
общая биография лермонтовского героя остается для
нас несколько таинственной. В одном месте (в «Княж-
не Мери») Лермонтов хотел было приоткрыть завесу
над прошлым Печорина и объяснить, почему он попал
на Кавказ: «Но я теперь уверен, что при первом случае
она спросит, кто я; и почему я здесь на Кавказе. Ей,
вероятно, расскажут страшную историю дуэли, и осо-
бенно ее причину, которая здесь некоторым известна,
 
 
 


и тогда… вот у меня будет удивительное средство бе-
сить Грушницкого!» Но всё это вычеркнуто – и читатель
оставлен  в  неведении  относительно  прошлой  жизни
Печорина. Так же неизвестно, что делал Печорин в Пе-
тербурге в продолжение пяти лет, прошедших между
его отъездом с Кавказа и новым появлением. Лермон-
тов намеренно рисует в деталях характер героя, пере-
дает его размышления, впечатления, чувства, но обхо-
дит его биографию, сообщая (и то вскользь) только са-
мое необходимое. Таков был, очевидно, замысел Лер-
монтова, – и именно поэтому он сделал автора лицом
посторонним, а почти весь роман составил из записок
героя, в которых никаких биографических фактов, от-
носящихся к прошлому (за исключением романа с Ве-
рой), нет, а пятилетний период жизни в Петербурге пе-
ред выездом в Персию остается вовсе неосвещенным.
Итак, биография Печорина дана фрагментарно – и
притом только в той ее части, которая связана с Кав-
казом, куда, по всем признакам, Печорин поехал не по
своей охоте, а был выслан. Тем самым читателю пре-
доставляется гадать о жизни Печорина до высылки на
Кавказ и затем в течение пяти лет до выезда в Пер-
сию. По различным признаниям и размышлениям Пе-
чорина о своей судьбе, а также и по отдельным наме-
кам  можно  догадываться,  что  жизнь  эта  не  была  пу-
стой и праздной. При всей своей разочарованности Пе-
чорин – натура очень активная, всюду вносящая бес-
 
 
 


покойство и брожение. Недаром Максим Максимыч го-
ворит о нем: «Ведь есть, право, этакие люди, у кото-
рых на роду написано, что с ними должны случаться
разные  необыкновенные  вещи!»  Для  понимания  Пе-
чорина очень важен один его монолог, помещенный в
конце  «Фаталиста»  («А  мы,  их  жалкие  потомки»  и  т.
д.). Этот монолог является почти полным повторени-
ем «Думы» («Печально я гляжу на наше поколенье»)
и, тем самым, повторяет мысли Чаадаева (см. коммен-
тарий к стихотворению «Дума» в т. II, стр. 196). Печо-
рин, несомненно, принадлежит к тому самому кругу оп-
позиционно настроенной гвардейской молодежи, к ко-
торому принадлежал сам Лермонтов. Недаром неко-
торые факты биографии Печорина совпадают с био-
графией самого Лермонтова и ближайших его прияте-
лей  по  «кружку  шестнадцати»  (см.  комментарий  в  т.
II). Фрагментарность и некоторая загадочность биогра-
фии Печорина именно в той ее части, которая связана
с Петербургом, объясняются, очевидно, тем, что Лер-
монтов не мог рассказать ее подробнее и полнее по по-
литическим причинам. Кроме того исключительно пси-
хологический жанр романа давал возможность и право
обойти подробное изложение биографических фактов.
Что  касается  литературных  источников  «Героя  на-
шего времени», то, кроме русской прозы 30-х годов, ро-
ман этот связан с некоторыми произведениями фран-
цузской прозы, оказавшими вообще большое влияние
 
 
 


на  организацию  русского  романа  этой  эпохи.  Е.  Дю-
шен (E. Ducheshe, «M. I. Lermontov. Sa vie et sesuvres»,
Paris,  1910)  и  С.  И.  Родзевич  («Лермонтов  как  ро-
манист», 1914) указывают на произведения А. де-Ви-
ньи («Servitude et grandeur militaires») и А. де-Мюссе
(«Confession d’un enfant du siecle»). Кроме того Родзе-
вич делает подробное сопоставление «Героя нашего
времени» с «Адольфом» Б. Констана, о влиянии кото-
рого на Лермонтова говорили и прежние исследовате-
ли (Болдаков, Дашкевич, Сиповский). Роман Б. Конста-
на, появившийся в 1816 г. и переведенный в 1831 г. П.
А. Вяземским, был первым опытом и образцом психо-
логического жанра.
Из  критической  литературы  о  «Герое  нашего  вре-
мени», появившейся при жизни Лермонтова, особенно
важны статьи В. Г. Белинского («Отеч. записки» 1840,
№№ 6 и 7).
 
Предисловие
 
В предисловии, написанном в 1841 г., Лермонтов от-
вечает на некоторые нападки критиков. Он имеет в ви-
ду,  главным  образом,  С.  П.  Шевырева,  который  объ-
явил Печорина безнравственным и порочным явлени-
ем, не существующим в русской жизни и принадлежа-
щим «миру мечтательному, производимому в нас лож-
 
 
 


ным отражением Запада». «Это призрак, только в мире
нашей фантазии имеющий существенность», – форму-
лировал свою мысль Шевырев («Москвитянин» 1841,
ч. I, № 2). Именно на это отвечал Лермонтов рядом сар-
кастических  вопросов:  «ежели  вы  верили  возможно-
сти существования всех трагических и романтических
злодеев, отчего же вы не веруете в действительность
Печорина?» – и т. д. Говоря о других критиках, кото-
рые «очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал
свой портрет и портреты своих знакомых», Лермонтов
имеет в виду, очевидно, С. О. Бурачка (см. его статью в
журнале «Маяк» 1840, ч. IV, отд. 4, стр. 210-219). В пер-
воначальной редакции предисловия это место написа-
но гораздо резче и обращено прямо против Бурачка и
его «ничтожного» журнала (см. варианты). В этой ре-
дакции Лермонтов называет тех «трагических и роман-
тических злодеев», которыми тогда увлекались: «Если
вы верили в существование Мельмота, Вампира и дру-
гих  –  отчего  вы  не  верите  в  действительность  Печо-
рина?» Вампир – герой псевдобайроновской повести,
вышедшей в русском переводе в 1828 г.: «Вампир. По-
весть, рассказанная лордом Байроном». В предисло-
вии говорится, что повесть эта записана со слов Бай-
рона д-ром Полидори. Мельмот – герой романа Робер-
та  Мэтюрина  (Матюрена)  «Мельмот  скиталец»  (1820
г.), упомянутого в «Евгении Онегине» Пушкина.
 
 
 


 
Бэла
 
«Бэла» представляет собой интересное и характер-
ное  для  прозы  конца  30-х  годов  сочетание  путевого
очерка с новеллой. Жанр «записок» использован здесь
Лермонтовым не только для укрепления описательных
и пейзажных кусков, но и для самого построения сюже-
та: движение рассказа мотивировано внешними обсто-
ятельствами передвижения рассказчика и слушателя
из Тифлиса до станции Коби (по дороге во Владикав-
каз). Это сочетание, как и самая фигура рассказчика,
придает реалистический характер всему рассказу.
В построении «Бэлы» есть даже прямая ирония по
отношению к романтической традиции: рассказ неда-
ром вложен в уста совершенно прозаического штабс-
капитана  Максима  Максимыча,  который  не  разбира-
ется в психологии Печорина. Кроме того длинное от-
ступление  от  истории  Бэлы,  намеренно  задержива-
ющее  развязку  фабулы  и  описывающее  переход  че-
рез Крестовую гору, подано не как лирический пейзаж,
обычный  для  романтической  повести,  а  как  деловой
очерк, необходимость которого вытекает из самого жа-
нра «записок офицера»: «я пишу не повесть, а путевые
записки: следовательно не могу заставить штабс-капи-
тана рассказывать прежде, нежели он начал рассказы-
 
 
 


вать в самом деле». Это своего рода насмешка над чи-
тателем, который, увлекшись историей Бэлы, мог за-
быть, что перед ним – не обыкновенная романтическая
повесть, а нечто иное, и что Максим Максимыч – не
подставной рассказчик, о котором забыл сам автор, а
совершенно реальное лицо.
В  описании  перехода  через  Крестовую  гору  Лер-
монтов  упоминает  об  «ученом  Гамба»,  который  на-
звание  «Крестовая  гора»  понял  как  «гора  св.  Хри-
стофора»  (le  Mont  St.  —Christophe).  Лермонтов  име-
ет  в  виду  популярную  тогда  книгу  французского  пу-
тешественника Jacques-Francois Gamba, издавшего в
1824  г.  книгу:  «Voyage  dans  la  Russie  meridionale,  et
particulierement  dans  les  provinces  situees  au-dela  du
Caucase, fait depuis 1820 jusqu’en 1824 an., 2 vol., avec
une carte geographique. Atlas: cartes, costumes, points
de vue». В 1826 г. вышло второе издание этой книги.
 
Максим Максимыч
 
По существу – это дополнительный к «Бэле» очерк,
подготовляющий  переход  к  «журналу»  Печорина.  Он
понадобился,  с  одной  стороны,  для  того,  чтоб  окон-
чательно укрепить роль Максима Максимыча и завер-
шить его рисовку как типичного «кавказца» (см. ниже
очерк Лермонтова «Кавказец»), а с другой – для того,
 
 
 


чтобы  вывести  на  сцену  Печорина  и  дать  предвари-
тельную его характеристику. Лермонтов выдерживает
здесь тон постороннего наблюдателя, который умоза-
ключает о характере Печорина по наружным призна-
кам и по поведению. В рукописном тексте вычеркнута
часть  характеристики  –  и  именно  та,  где  Лермонтов,
невольно отклонившись от роли постороннего наблю-
дателя, стал говорить прямо о характере Печорина и
несколько приблизился к своей старой романтической
манере: «В этом отношении Печорин принадлежал к
толпе, и если он не стал ни злодеем, ни святым, то это
– я уверен – от лени» (см. варианты).
 
Предисловие к «Журналу Печорина»
 
Предисловие начинается словами, подчеркивающи-
ми роль рассказчика как постороннего Печорину чело-
века – как человека, заинтересованного в собирании
материала («желание, свойственное всем путешеству-
ющим и записывающим людям», говорит Лермонтов в
«Бэле»). Здесь же дается точка зрения рассказчика на
Печорина и на публикуемый материал – то самое, что в
более определенных выражениях развито было потом
в предисловии ко всему роману. Автор подчеркивает
«искренность» Печорина и противополагает его запис-
кам «Исповедь» Руссо, которая предназначалась для
 
 
 


других. Интересно, что в рукописи очерк «Максим Мак-
симыч» кончается особым абзацем, где Лермонтов со-
общает: «Я пересмотрел записки Печорина и заметил
по некоторым местам, что он готовил их к печати, без
чего, конечно, я не решился бы употребить во зло до-
веренность штабс-капитана. В самом деле, Печорин в
некоторых местах обращается к читателям» (см. вари-
анты). В печатном тексте весь этот абзац отсутствует, а
в предисловии к «Журналу» Лермонтов, наоборот, от-
мечает, что записки Печорина писаны «без тщеслав-
ного желания возбудить участие или удивление» и не
предназначались для посторонних.
В  этом  же  предисловии  Лермонтов  сообщает,  что
он публикует пока только ту часть записок, в которой
Печорин рассказывает о своем пребывании на Кавка-
зе. «В моих руках осталась еще толстая тетрадь, где
он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она
явится на суд света; но теперь я не смею взять на се-
бя эту ответственность по многим важным причинам».
Так мотивированы фрагментарность и неполнота био-
графии Печорина, сообщающие его фигуре некоторую
загадочность.
Под  «важными  причинами»  следует,  повидимому,
разуметь,  главным  образом,  цензурные  препятствия:
загадочными  для  читателя  остаются  причины  нового
появления Печорина на Кавказе и его последнего вы-
езда  из  Петербурга  –  факты,  которые  связаны  с  его
 
 
 


жизнью в Петербурге.
 
Тамань
 
«Тамань», в сущности, бытовой анекдот, но мастер-
ски развернутый в новеллу. Чехов считал этот рассказ
образцом прозы: «Я не знаю языка лучше, чем у Лер-
монтова. Я бы так сделал: взял его рассказ и разби-
рал бы, как разбирают в школах, по предложениям, по
частям предложения. Так бы и учился писать» (С. Ш.
«Из воспоминаний о Чехове», «Русская мысль» 1911,
№ 10, стр. 46). В письме к Я. П. Полонскому (1888 г.)
Чехов доказывал, что русские стихотворцы прекрасно
справляются с прозой, и приводил примеры: «Лермон-
товская  „Тамань“  и  Пушкинская  „Капитанская  дочка“,
не говоря уже о прозе других поэтов, прямо доказыва-
ют тесное родство сочного русского стиха с изящной
прозой» («Несобранные письма», 1927, стр. 72).
В  мемуарной  литературе  есть  указания  на  то,  что
описанное в «Тамани» происшествие случилось с са-
мим Лермонтовым во время его пребывания в Тамани
у казачки Царицыхи, в 1837 г. («Русский архив» 1893,
№ 8; ср. «Русское обозрение» 1898, № 1).
В 1838 г. товарищ Лермонтова, М. И. Цейдлер (см.
в т. II стихотворение «К М. И. Цейдлеру»), командиро-
ванный на Кавказ, останавливался в Тамани и жил в
 
 
 


том самом домике, где до него жил Лермонтов. В сво-
ем очерке «На Кавказе в 30-х годах» («Русский вест-
ник» 1889, № 9) Цейдлер описывает тех самых лиц, ко-
торые изображены в «Тамани», и поясняет: «Мне су-
ждено было жить в том же домике, где жил и он; тот
же слепой мальчик и загадочный татарин послужили
сюжетом к его повести. Мне даже помнится, что когда
я, возвратясь, рассказывал в кругу товарищей о моем
увлечении соседкою, то Лермонтов пером начертил на
клочке бумаги скалистый берег и домик, о котором я
вел речь».
 
Княжна Мери
 
«Княжна Мери» написана в форме настоящего днев-
ника  и  представляет  собой  именно  «журнал»  в  ста-
ринном  смысле  этого  слова.  Только  заключительная
часть  возвращает  нас  к  тому  жанру  записок,  в  кото-
ром  написаны  «Тамань»  и  «Фаталист».  Эта  повесть,
по своему сюжету, стоит ближе всего к так называемой
«светской повести» 30-х годов с неизбежными для нее
балами, дуэлями и пр. Но у Лермонтова все это при-
обретает иной смысл и характер, поскольку Печорин
не обычный герой светской повести, а герой психоло-
гизованный и доведенный до значения типа. Здесь за-
вершены те опыты, которые делались Лермонтовым в
 
 
 


повести «Княгиня Лиговская» и в драме «Два брата».
Автохарактеристика Печорина («Да, такова была моя
участь с самого детства») перенесена сюда прямо из
драмы «Два брата», а эпизод с Верой Лиговской явля-
ется продолжением того, что было в «Княгине Лигов-
ской».
Грушницкий  и  доктор  Вернер,  как  указывали  со-
временники, списаны Лермонтовым с действительных
лиц. Н. М. Сатин писал: «Те, которые были в 1837 году
в Пятигорске, вероятно, давно узнали и княжну Мери,
и Грушницкого, и особенно доктора Вернера» (сборник
«Почин» 1895, стр. 239). Однако мнения относительно
прототипов расходятся: одни видят в Грушницком пор-
трет Н. П. Колюбакина, другие – убийцу Лермонтова,
Н. С. Мартынова.
Первое мнение более убедительно, Н. П. Колюбакин
(1812 – 1868) был сослан на Кавказ рядовым в Нижего-
родский драгунский полк. Он славился своей вспыль-
чивостью, дрался на дуэлях и, будучи приятелем Мар-
линского, вел себя несколько в духе его героев. (См.
В. Потто «История Нижегородского драгунского пол-
ка», т. IV, стр. 59-60; «Исторический вестник» 1894, №
11  –  воспоминания  А.  А.  Колюбакиной;  «Русский  ар-
хив»  1874,  стлб.  955.)  Б.  В.  Нейман  указал  на  сход-
ство отношений Печорина и Грушницкого с отношения-
ми Онегина и Ленского, которое, вместе с тем, как все-
гда у Лермонтова, подчеркивает разницу между Пуш-
 
 
 


киным и Лермонтовым в трактовке сходных положений
или тем («Влияние Пушкина в творчестве Лермонто-
ва», 1914, стр. 116). Прототип доктора Вернера – док-
тор  Майер,  служивший  на  Кавказе  (см.  статью  Н.  М.
Сатина в сборнике «Почин», а также «Русский архив»
1883, № 5, стр. 177-180, и «Мир божий» 1900, № 12,
стр. 230 – 239). В Вере Лиговской одни видят В. А. Ло-
пухину, другие – Н. С. Мартынову, сестру убийцы Лер-
монтова, и полагают даже, что изображение ее в ро-
мане было главным поводом к дуэли (см. А. Н.  Нар-
цов «Материалы для истории Тамбовского, Пензенско-
го  и  Саратовского  дворянства»,  1904;  «Русское  обо-
зрение» 1898, № l, стр. 315-316). Что касается княжны
Мери, то ее прототип не установлен.
Интересно, что в рукописи повести (на л. 47, против
абзаца «Ее сердце сильно билось» – см. на стр. 290)
рукой  Лермонтова  написано:  «Тургеневу  послать».
Это, вероятно, Александр Иванович Тургенев, с кото-
рым Лермонтов был знаком.
 
Фаталист
 
Роман замыкается новеллой, по своему жанру сход-
ной с «Таманью». В противоположность «Тамани» эта
новелла имеет трагический финал, но не для основно-
го героя, который, как и в «Тамани», выходит победи-
 
 
 


телем. Однако гибель Вулича звучит своего рода пред-
сказанием для Печорина и подготовляет его собствен-
ную смерть: «Ведь хуже смерти ничего не случится и
смерти не минуешь!» – говорит в конце рассказа Печо-
рин уже о самом себе.
Интересно,  что  в  последних  строках  «Фаталиста»
снова появляется Максим Максимыч, уже совсем бы-
ло забытый. Фразой о нем заканчивается весь роман.
В рукописи «Фаталиста» фамилия героя всюду Вуич,
а не Вулич. В «Литературной газете» 1842 г. (№ 17, стр.
349) напечатано стихотворение «На смерть М. Ю. Лер-
монтова», под которым стоит подпись: «Н. Вуич. Воло-
гда».
 1 
Ермолове.
 2 
Хороша, очень хороша (тюрк.)
 3 
Нет (тюрк.)
 
 
 


 4 
Я прошу прощения у читателей в том, что переложил
в стихи песню Казбича, переданную мне, разумеется,
прозой; но привычка – вторая натура.
 5 
Кунак значит – приятель. 6 
Овраги.
 7 
Серо-жемчужного цвета (фр.).
 8 
Красновато-бурого цвета (фр.).
 9 
 
 
 


По-мужицки (фр.).
 
10
 
Милый  мой,  я  ненавижу  людей,  чтоб  их  не  прези-
рать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвра-
тительным фарсом (фр.).  11 
Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить
их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой
мелодрамой (фр.).
 
12
 
На пикник (фр.).
 
13
 
Боже мой, черкес! (фр.). 14 
Не бойтесь, сударыня, – я не более опасен, чем ваш
 
 
 


кавалер (фр.).
 
15
 
Позвольте… (от фр. permetez).
 
16
 
На мазурку… (фр.).
 
17
 
Комедия окончена! (ит.).
 
 
 


Document Outline

  • «Предисловие»
  • Бэла
  • Максим Максимыч
  • Журнал Печорина
  • Тамань
  • Часть вторая
  • Фаталист
  • Комментарии

1   ...   59   60   61   62   63   64   65   66   67

Похожие:

Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconО проекте «От кгб до фсб» Предисловие к третьей книге глава XII. Федеральная служба безопасности глава XIII. «Первая чеченская война» (движется к концу) Глава XIV. Игры в демократию Хронология Биографические данные Библиография
Кгб был, есть и будет. Фсб РФ при Барсукове (1995-1996) //Эксмо, Алгоритм, Москва, 2005
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе icon«В глубине всякой души есть своя земля». Духовный мир героев романа А. С. Пушкина «Дубровский»
Тема: «В глубине всякой души есть своя земля». Духовный мир героев романа А. С. Пушкина «Дубровский»
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconВместе с тёплой погодой нас греет тепло детских улыбок, вместе с ярким солнышком светят ваши лучистые глаза, прекрасные цветы и хорошее настроение. Всё есть для
Сегодня мы собрались все вместе, всей нашей дружной классной семьёй. (Причём «классной» и в прямом, и в переносном смысле.) И собрались...
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconКнига первая
Об этой книге   2 
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconРассказывает  в  этой  книге  -  воистину   алхимическом 
Предисловие.   2 
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconВ книге рассматриваются вопросы биобезопасности, законодатель
Предисловие     5
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconКнига первая 
Речь  в  этой  книге  идѐт  большей  частью  о  хоббитах,  и  любознательный  чи
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе icon Первая. Человек перед выбором: манипуляция или актуализация.   7
Предисловие переводчика.   3
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconЛитература 185
Предисловие к своей замечательной книге Моя система великий шахматный новатор А. Нимцович начинает словами
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе iconМени. Вместе с тем, есть такие рождения ветерана вопросы, решение которых зави

Разместите кнопку на своём сайте:
TopReferat


База данных защищена авторским правом ©topreferat.znate.ru 2012
обратиться к администрации
ТопРеферат
Главная страница