Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф




НазваниеХудожник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф
страница1/11
Дата конвертации14.11.2012
Размер1.99 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


Психология и метафизика художественного творчества. Русский романтизм последней трети ХХ века.

Общественный музей «Слово о полку Игореве»
А.А. Васильев

Художник

Константин Васильев



Бронзовый век

Проект-Ф

Москва

2004
УДК 159.937:7

ББК 88.3

В191

Васильев А.А.

В191 Художник Константин Васильев – М.: Проект-Ф, 2004. –144 стр.

ISBN 5-901815-08-4
Предлагаемая брошюра имеет целью раскрыть читателю ту сторону художественного творчества, которая редко привлекает внимание профессиональных искусствоведов. Эта область художественного мышления находится за пределами формального производства в искусстве и является предметом исследования в основном психологов и философов. Однако обширные сведения по истории и теории культуры, изложенные в брошюре, вполне могут вызвать интерес самой широкой читательской аудитории.
УДК 159.937:7

ББК 88.3
ISBN 5-901815-08-4 © Васильев А.А., 2004

© «Бронзовый век», 2004


Содержание:

Художник 1

Константин Васильев 1

От редакции 4

ХУДОЖНИК КОНСТАНТИН ВАСИЛЬЕВ Анализ тенденций внесения исторической символики в современную русскую живопись 15

НЕКОТОРЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ИСКУССТВА 96


От редакции



В год шестидесятилетия со дня рождения удивительного русского живописца Константина Васильева редакция литературной серии «Психология и метафизика художественного творчества» (ответственный редактор Игорь Тимофеев) сочла возможным извлечь из редакторского портфеля рукопись одной давней статьи об особенностях искусства ныне чествуемого российского самородка, после некоторого раздумья предположив, что статья эта, не затерявшись среди прочих откликов и воспоминаний, может быть достаточно наглядным соответствием обширной темы юбилейных публикаций.

Литературный материал и пафос его изложения в предлагаемом здесь вниманию читателя по существу двухчастном очерке сами уже по себе являются любопытной иллюстрацией состояния общественной мысли 1970-х годов, активизированной определенными специфическими тенденциями отечественной культурной жизни той поры и неожиданно счастливо нашедшей в фантастическом мире художественно-философских образов провинциального мастера благодатное созвучие своим возобладавшим тогда этико-эстетическим и социально-политическим идеалам.

Метод анализа рассматриваемого (аксиологического) предмета в составляющих статью очерках стилистически вряд ли стоило бы называть в полном смысле академическим исследованием, как это могло бы быть заподозренным при первом ознакомлении. Наоборот. Перед читателем предстает определенно неакадемическая форма общественной мысли в том качестве, как она сложилась к концу 1970-х годов.

В этой связи не помешает, видимо, лишний раз обратиться к иногда встречающемуся, на наш взгляд, заблуждению, будто исключительно 1990-е годы отметили принципиальный раскол в стане отечественной науки, и концептуально и организационно-практически разведя в стороны два теперь уже параллельных потока российской научной мысли – направления ее сугубо академической манифестации и демонстративно неакадемической, формальноструктурной и подвижнически независимой, идеологизированной государством и самостоятельной от него, общественной… Подтверждением чего, дескать, могло бы служить зарождение именно в это – последнее – десятилетие XX-го века некоторых негосударственных (коммерческих) научных Академий, отчетливо альтернативных государственно-монопольной и госбюджетной официальной Академии наук (РАН).

Подобное положение дел, безусловно, имеет сегодня место в современной российской действительности, однако генезис достаточно независимого научного мышления масс вне ограниченных рамок формальной социальной структуры – причем целеустремленных исследований не только в гуманитарной области, но даже и в области естествознания (например, жизнедеятельности человеческого организма и др.) – вполне поддается реконструированию и на гораздо более ранних (чем 1990-е гг.) этапах жизни русского общества.

И если, скажем, в середине каких-нибудь 1960-х гг. такого рода общественная мысль могла внешне выглядеть этакой милой полемикой физиков-лириков и преимущественной рефлексией неких, там, врачей-писателей, то 1970-е годы на место темы абстрактной морали определенно привнесли в сознание активизировавшейся общественности вполне уже конкретные образы практической социальной деятельности.

Как известно, к тому времени, - с политическим закатом т.н. «пражской весны», а вслед за ней и «московской оттепели», и прочих т.п. форм интеллектуально-мессианистской эйфории в атмосфере всевозможных либеральных мечтаний о гуманитаристском, де, совершенствовании социальных структур, - произошло заметное отклонение иных интеллигентских слоев от утопических ожиданий пришествия (словно бы само собой) доброго «барина-государства», отречение от надежд на появление эдакого номенклатурно-бюрократического аппарата «государства с человеческим лицом». К ужасу тогдашней добропорядочной интеллигенции как будто бы обнаружилось, что ни «свободы», ни «благополучия» никакая государственная машина не только не в состоянии преподнести «народу», но что подобные деяния вообще даже принципиально не входят ни в функциональные обязанности, ни в потенциальные возможности никакого в целом государства как конкретного аппарата контроля и управления имеющейся социально-экономической системой.

А сколько-нибудь достойное, в этом смысле, существование трудовых масс на современном этапе индустриально-технологического развития экономики может быть практически обеспечено только явно присутствующим в реальности – наряду с высокопрофессиональным и эффективным государством – достаточно с интеллектуально-духовной стороны совершенным гражданским обществом, фактически выступающим подлинным хозяином жизни страны и истинным владельцем той природно-сырьевой и ресурсо-экономической собственности (не говоря уже о собственности в сфере материальной культуры), при которой аппарат государства находится исключительно лишь в качестве наемного «управляющего поместьем», обязанного приумножать производительные силы того самого интеллектуально-духовно эволюционирующего гражданского общества, в которое собственно неизбежно и преобразуются изначально подверженные слепой стихии исторического развития широкие народные массы.

Вот то, пожалуй, аксиоматичное (не требующее доказательств) глубинное основание некоего идеала социально-политического прогресса, который зародился тогда в самых недрах 1970-х годов и стал преимущественным идеологическим ядром дальнейшего в теории моделирования радикальных социальных систем, в свою очередь оказавшего существенное влияние на подготовку и известных событий периода «перестройки» советского строя, и последующих значительных перемен всего уклада российской политико-экономической жизни.

Но обретя, таким образом, некий подобного рода осязаемый идеал-программу, интеллектуальные силы русской общественности и развернули в 1970-х годах широкую практическую деятельность, имевшую фактическим результатом образование элементов структуры действительного гражданского общества России. Речь, в данном случае, отнюдь не о «диссидентском» течении и «катакомбной» культуре «оппозиционеров», хотя и они, конечно, внесли свой вклад в дело распространения «самиздата». Речь, в первую очередь, - о массовом движении, например, в защиту национального культурного наследия, в защиту окружающей среды, популяризации и демонополизации научно-технического творчества масс в стране и т.д. Именно в этой конкретной, вполне легальной борьбе с тотальной государственной монополией во всех буквально сферах человеческой жизни рождались действенные общественные связи, слагающиеся в общую неформальную социальную структуру, в организм жизнеспособного гражданского общества.

Однако, и стареющая государственная машина, естественно, не оставалась безучастным наблюдателем сиих социальных процессов. Когда фронтальное сдерживание зарождающейся общественности в силу ряда внешнеполитических и внутриполитических обстоятельств оказалось чреватым серьезными осложнениями, когда моральная атмосфера в стране сложилась явно не в пользу одряхлевшего номенклатурного аппарата, высшие идеологи и «архитекторы» государства приняли проект кардинального политического маневра. Началась подготовка коренной модернизации бюрократической системы власти, известная во всем мире по кодовому названию «перестройка».

Можно было бы предположить, что где-то во глубине идей «перестройки» гнездились действительно «добрые намерения» благоустроить страну. Но, как и раньше, все они оказались миражами ядовитых испарений тотального «развращения властью», всякой властью вообще – снизу до верху всей пирамиды формальной социальной структуры. «Процесс» - увы! – «начался» прежде, чем сформировалось способное его контролировать достаточно интеллектуально-духовное гражданское общество. А номенклатурный аппарат государства и структуры управления экономикой не имели при этом ни иммунитета, ни противоядия против собственных своих чудовищных злоупотреблений оказавшейся в их руках властью.

Именно 1990-е, «постперестроечные», годы воочию показали, что, - как это ни прискорбно, - у «земли Русской» так и не имеется настоящего хозяина. Что громогласно провозглашаемый таковым официальной пропагандой якобы «народ» - на самом деле есть просто аморфная масса фактически бесправных, задавленных нуждой и семейно-родовыми проблемами российских обывателей, практически не имеющих ни времени, ни сил и умения, ни даже желания участвовать в каких-либо мероприятиях «управления страной».

Что же касается небезызвестной социальной категории «слуг народа» - т.е. функционеров формальной социальной структуры всех уровней пирамиды власти, - то, в это несчастное для страны десятилетие силою исторических обстоятельств оказавшиеся вне узды регулирующего их правового механизма, они показали миру, как все мы видели, образцы столь совершенно откровенного разрушения собственной же своей национальной «среды обитания», примеры столь беспрецедентного расхищения отечественного капитала и вывоза принадлежащих всему народу ценностей за границу…, продемонстрировали целому свету вообще такой набор «преступлений против человечности» в России, после которого уже представление о государственном аппарате номенклатурного чиновничества видимо долго будет ассоциироваться в памяти масс населения многочисленных регионов исключительно только с образом некой лавы обезумевших варваров, словно бы ордами чужеземных завоевателей прокатившихся «огнем и мечом» по экономике страны.

К особо же печальным последствиям всего этого случившегося уголовного беспредела системы обесчеловеченных функционеров можно было бы отнести в том числе и фактическое увядание тех проросших было ростков структуры интеллектуально-духовного гражданского общества, которые так естественно зародились в недрах еще советского строя, и с которыми связывались тогда столь многообещающие надежды на благоприятную историческую эволюцию политической системы в стране, - надежды, которым не суждено было сбыться, и которые останутся теперь лишь в вызывающих досаду воспоминаниях очевидцев тех лет.

Многие художники рубежа 1970-х гг. пытались смоделировать в своем творчестве убедительный образ «настоящего хозяина жизни» на собственной земле. Наиболее близко к решению подобной задачи, как и всегда в европейском искусстве, удавалось тогда подойти живописцам ярко выраженного романтического направления. Почему именно им? Видимо потому, что только романтиков слишком интересовал тот внутренний мир человека, который предельно мало зависел от вынужденного в жизни индивида внешнего социального функционирования. Романтический герой словно бы находился у них в каком-то ином измерении природной действительности; и оттого был в подлинном смысле хозяином своей жизни, своей судьбы, что в личных поступках преимущественно руководствовался императивом высшего своего духовного бытия, а не стандартными нормативами «всеобщих» правил, как это делает, например, тот же художественный герой в произведении классицистского направления.

Но ведь система общественных нормативов, как известно, исторически преходяща. Меняются социальные условия, и мировоззренческие стереотипы прошлого входят в противоречия с требованиями нового времени. Наступает классическая «трагедия» жизни такого классицистского героя, «намертво» привязанного к одному и тому же шаблону общественных представлений. Подобную схему «человеческой трагедии» обнажили в своем искусстве еще древние греки.

Романтический же герой в этом отношении предельно субъективен; в своей деятельности он подчиняется больше чувству наития, интуиции, некоему «голосу природы», родовой «воле судьбы» - т.е. всему тому, что квалифицируется наукой как «бессознательное», или «сверхсознательное» в полном объеме проявлений его разума, - а отнюдь не сомнительным параграфам какого-либо весьма всегда относительного кодекса «юридического права», не системам табу реликтовых родовых традиций, либо же циркулярам бюрократических государственных институтов – т.е. всему тому, чему обязана подчиняться область «сознательного» в общем объеме работы мозга.

Романтический герой, таким образом, категорически выпадает из всякой «обоймы» структурированной системы функционирования. Но выпадает, как правило, не «просто так» и далеко не «само собою». Выпадает практически «с болью и кровью», вступая в бескомпромиссное антагонистическое противоборство с окружающей его социальной структурой тотального подавления всех качеств свободы личности.

Ко времени появления на суд широкой общественности основных произведений живописи Константина Васильева, уже были известны и популярны у российских зрителей работы многих современных ему отечественных художников, отдававших дань романтическому искусству – например, опыты здесь Попкова, Ракши, Лукьянца и др. талантливых живописцев. Однако, на фоне творений даже этих несомненных профессионалов полотна К.Васильева особенно выделялись своей необычной метафизической глубиной.

Советское многонациональное искусство еще слишком было заряжено тогда поверхностной социально-производственной и семейно-бытовой психологией внешней жизни «социалистического» индивида; оно еще не умело – да и боялось – подняться над натурализмом и историзмом материального существования масс; оно страшилось заглядывать в ту бездну экзистенциальной стихии человеческого бытия, на самом дне которой словно бы и скрывалась некая разгадка тайны всей материально-духовной культуры цивилизации. И нужно было появиться художнику совершенно оригинального склада мировидения и образного мышления, чтобы тема глубинных процессов «подсознательного» и «архетипического» в полном объеме разума человека обрела, наконец, в современном русском изобразительном искусстве достаточно свои убедительные и зримые очертания.

Притягательный образ героя – Хозяина Русской земли довольно настойчиво, как известно, разрабатывался поэтами и художниками отечественного искусства на рубеже и в начале еще XX-го столетия, - в приснопамятные времена т.н. «серебряного века» русской культуры. И в том, что некоторые искусствоведы, в контексте подобных же поисков К.Васильева, усматривают сегодня некие соответствия изобразительных приемов его живописи тем либо иным элементам эстетики именно искусства «серебряного века», конечно, нет ничего удивительного. Васильев и обращается-то к былинным образам русских – вообще как бы «северных», гиперборейских! – богатырей явно не случайно, отнюдь не от одной только страсти иллюстрирования легенд. Вне всякого сомнения, в мифе как предельно обобщенной, сокровенной и символической форме народного мышления он открывает себе (и зрителю) те подлинные возможности раскрытия образа Хозяина земли, которые с равным успехом можно было бы отыскать разве что только в философии и религии (обе эти как раз формы мышления в огромной степени и опираются на элементы «подсознательного» и «сверхсознательного» в общем объеме работы разума).

Тут стоило бы, кстати, заметить, что именно в традиции русской т.н. религиозной философии, оказывавшей едва ли не определяющее влияние на мировоззренческие аспекты культуры «серебряного века», и была заложена, наряду с такими основаниями логоса Русской идеи, как, например, доктрины всечеловеческого «общения по любви» (соборности), потенциальной богочеловечности (софийности), антропокосмизма, эсхатологии как конечного торжества Духа и прочими оригинальными моделями Русской мысли, сравнительно самостоятельная идея Хозяина жизни в своей Вотчине (или Отчине) как идея Свободной Личности, единственно «волей божией» - волей Отца – творящей свою Судьбу.

Константин Васильев удивительно точно сумел уловить конкретное онтологическое звучание этой самобытной идеи Хозяина земли Русской, присутствовавшей в мотивах многих творений искусства «серебряного века», и, что не менее примечательно, - по-своему ярко воплотить ее содержание в художественных образах уже современной нам живописи.

Как правило, при всяком рассмотрении концепции подхода к подобной теме в произведениях отечественного искусства, порой полезным бывает не упустить из виду ту особенность представлений мыслителей и художников рубежа XX-го века, в силу которой по существу метафизическая категория Хозяина (земли, мира человека вообще), в первую очередь аксиологически (если не брать смелость и заявить, что еще – и эсхатологически), противопоставляется материально-«физической» - а точнее было бы сказать, юридической и экономической – категории Собственника. Такое принципиальное обособление здесь на первый взгляд родственных «формальнологических» категорий говорит о доминирующей устойчивости очень давней традиции русской культуры.

Общеизвестно, что ведь еще в философии (как и любой другой системе знаний и мудрости вообще) древнего мира сопричастность сиих эзотерических категорий – Хозяина и Собственника (земли, вселенной, жизни как таковой) – неизменно приобретала негласную, подспудную ассоциацию регламентации неких Центробежных и Центростремительных Сил Космоса, сакральных сфер отношений Творца и лукавого Присваивателя, Бога и демона, Добра и Зла…, - была, то есть, неким значительным фактором восприятия психикой человека фантастически разукрашенных воображением, но вполне реально «ощущаемых» непосредственно в жизни как бы определенных констант Сущности и Формы его действительного в природе бытия (см., напр., культы верований Др.Египта, Др.Востока, Эллады…, в целом первобытных народов пр. всех регионов планеты).

В дальнейшем же процессе эго-рационалистического развития европейской, в первую очередь, мысли (в ходе известного экономического здесь прогресса), как полагает наука, эти изначально мироощущенческие и мировоззренческие категории все более обретали (возьмем, напр., хотя бы уже кодекс древнеримского «права собственности» и др.) подавляющие черты формально-меркантильных, чисто материалистических и экономических норм отношений в русле исключительно «производства и воспроизводства» средств существования, фактически все далее, что называется, «вытесняясь» прогрессирующим сознанием («практическим разумом») «цивилизованного» индивида – в качестве таких как раз первичных эмоционально-эзотерических символов бытия – в самые бездны человеческого «бессознательного». И именно отсюда, из неизведанных глубин словно бы генетической, как бы экзистентно-реликтовой памяти т.н. «архетипического» в разуме человека, и поднимаются постоянно эти понятия в виде особого потустороннего, трансцендентного, метафизического содержания вполне «вещественно-физических» представлений, всякий раз первобытно-эмоционально раскрашивающего все эти наши сугубо меркантильные, чисто бытовые, как мы думаем, «экономико-юридические» категории.

Теперь же, в чувственном образе абстрагируясь, можно сказать, от некой похожей диалектики мысли, вполне возможным стало бы однажды и заключить, будто от нечто как раз подобного этим исторически самым глубинным измерениям бытия разума и истекает то интуитивное (или религиозное) убеждение традиционных культур, что по существу (хотя бы семиотического) значения самого понятия, Хозяин – есть единственно тот субъект, кто в силу словно бы «бескорыстной» (или имманентной) потребности созидания творит его окружающий Мир (для кого «мир создан» - говорил Фихте); обратно же, исходя из такого вот допущения, Собственник, стало быть, - тот, кто «глобально» сей предоставленный мир потребляет (для кого «мир дан» - Фихте), а потому только он с полным, мол, основанием, что называется, и есть «Князь мира сего».

В мифологемах художественного творчества Константина Васильева современный ему зритель неожиданно для себя словно бы и обнаруживал именно нечто ассоциативно подобное этому, - т.е., практически нестандартную по тем временам, явно метафизическую трактовку образа действительного Хозяина жизни. Перед многоликим советским ценителем живописи внезапно предстал тогда на полотнах провинциального мастера некий тип решительного героя, качественно по-иному, нежели представляла официальная идеология, относящегося к миру субъективной и объективной природы своего бытия.

Прежде всего, сей художественный герой Васильева, как правило, поражал всякое рассудочное воображение законопослушного социалистического индивида тем, что как будто бы в своей, угадываемой в произведении, программе отношения к жизни откровенно игнорировал (весьма похвальное для той эпохи) дело какого бы то ни было «построения светлого будущего» (все равно, себе или «окружающим»), в силу чего решительным образом, казалось бы, выпадая из общеобязательной системы внешнего социально-родового функционирования и как бы полностью замыкаясь на решении каких-то сугубо личных, для него видимо судьбоносных духовных задач. Невольно даже могло прийти в голову, что для такого мифического героя вообще в целом все прошлое и будущее бытия концентрируется исключительно только в одном настоящем. Он словно бы и живет-то – и хотел бы жить – лишь единым мгновением вечности, в каковое вмещается целиком все деяние его Подвига. Становилось неожиданно очевидным, что подлинная жизнь такого героя может видеться только в Подвиге, и только подвиг может быть его действительной Жизнью.

Вот тут-то, быть может, в такие минуты проникновения в идейно-художественный замысел произведения, иному какому неискушенному зрителю и раскрывались вдруг этакие глубоко потаенные «смысл и назначение» такой, например, традиционной для всех культур мира философско-религиозной идеи-метафоры, как возможное духовное Бессмертие личности.

Проблема Хозяина и Собственника земной судьбы зримо вырастала, таким образом, на полотнах К.Васильева во вполне угадываемую животрепещущую проблему онтологического (природно-смыслового) качества всей в целом жизни человека на планете, - в земную проблему Смерти – или даже еще Нерождения – и Бессмертия своего рода космической субстанции его Духа. Человек, конечно, не может не функционировать в социальной структуре общественно-производственных отношений, но важно, стало быть, чтобы его чисто внешняя социальная (профессионально-структурная) функция здесь не заслоняла его подлинную человеческую сущность – некую как бы определенную потенцию Духа, реально осуществляющуюся в процессе Творения «социальной материи» мира. Именно необходимое наличие подобной – как полагал Гегель – сущности в человеке и подразумевал философ Фихте, выводя свою универсальную формулу в социальной деятельности (в функционировании) осуществившегося Разума: мол, только такому субъекту – Хозяину личной судьбы «мир дан так, как он создан» (им).

«Серебряный век» русской культуры (коль на него порою ссылаются исследователи творчества К.Васильева) самим фактом еще плодотворной жизнедеятельности отдельных своих, далеко его переживших, представителей – известных художников и мыслителей – даже и вполне исторически мог бы рассматриваться в каком-то смысле прямо соприкасающимся со временем жизни и творчества сегодняшнего юбиляра (ведь фактическими современниками поры его зрелости являлись такие яркие когда-то участники культурного процесса начала века, как, скажем, Бахтин, Лосев, Ивашев-Мусатов, Леонид Леонов и др., а многие из них даже и пережили художника). И все же Константин Васильев, - как бы перефразируя в этом случае искусствоведческую классификацию, - целиком принадлежал совершенно уже иной интеллектуально-духовной эпохе – эпохе, если можно так выразиться «бронзового века» русской культуры (культуре последней трети XX-го века).

Национальное искусство этой поры, конечно же, излучало еще, поэтически говоря, те либо иные реликтовые «свечения» «золотого» и «серебряного» веков отечественной культуры, но излучало уже по-особенному: преломленные в субъективной призме творчества отдельных художественных гениев, сии отблески эмоционально-духовного взлета героев русского ренессанса казались чем-то похожими больше на переливающиеся грани миража некоего словно бы духовного завещания, обращенного непосредственно к тем весьма как будто бы отдаленным потомкам Русской идеи, коим видимо с необходимостью и суждено будет возвращаться в великую культуру уже по прошествии скорбной фазы «каменного века» состояния национального духа.

Быть может, все художественные гении периода заката русской культуры интуитивно предчувствовали свое подобное историческое назначение, и в творчестве К.Васильева мы только лишь острее, чем у других, с более каким-то щемящим чувством улавливаем неожиданно для себя ту глубинную общую грусть за судьбу несвершившегося отечественного Искусства, которой пронизаны по существу все эпохальные времена существования самобытной культуры России. И нам тогда остается надеяться, что в этом нетленном художественном завещании Русской мысли всему человечеству отнюдь не последней строкой будет выглядеть творческое наследие провинциального художника, творившего в самом сердце Руси, - Константина Васильева.

В заключение, хотелось бы слегка коснуться некоторых обстоятельств, сопровождавших появление на свет этих, предлагаемых здесь вниманию читателя, научно-публицистических очерков. Они явились в известной мере следствием плодотворной исследовательской деятельности, проводимой только образовавшимся тогда объединением знатоков и любителей отечественной литературы и истории – Общественным музеем «Слова о полку Игореве». Это объединение энтузиастов русской словесности организовалось в конце 1970-х годов на базе Москворецкого отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры г.Москвы. Во главе его с самого начала находился замечательный московский поэт и художник И.И.Кобзев, не оставлявший до самой смерти руководство своим талантливым коллективом.

Среди многих общественных начинаний Музея «Слова…» с первых шагов его активной работы было и участие в деле изучения и пропаганды творческого наследия к тому времени уже умершего художника К.А.Васильева. Огромная эрудиция и знания многих сотрудников Музея способствовали созданию одним из первых членов и организаторов этого объединения – А.А.Васильевым серии статей и очерков по проблемам культурно-исторического контекста и образного строя некоторых произведений русского художественного самородка с берегов Волги. Настоящие очерки в рукописном (машинописном) варианте имели в свое время достаточную популярность в общественной среде, что подкрепляет теперь нашу уверенность в целесообразности их юбилейного перепечатывания.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconВасильев А. А.  В19 Царица парижских кабаре / Александр Васильев, Люд- мила Лопато
Звезды и созвездие  
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconБорис Львович Васильев  Скобелев, или Есть только миг
После выхода повести «А зори здесь тихие» (1969) его имя стало известным. Борис Васильев - 
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconРедактор Р. Пискотина Васильев А. А. В19 Судьбы моды / Александр Васильев
Древнего Египта до современной России. Это волнующие судьбы ле- гендарных модельеров, художников и артистов, выдающихся людей, 
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconПрограмма дисциплины «История религий» федерального компонента 
...
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconПавлюков Константин Григорьевич
Павлюков, Константин Григорьевич (02. 08. 1963г., Барнаул – 21. 01. 1987г., Афганистан) – лётчик, старший лейтенант, Герой Советского...
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconВладимир Николаевич Васильев Александр Николаевич Громов Антарктида online Владимир Васильев, Александр Громов
Никто ведь не спрашивает, отчего летает Лапута, – она просто летает… Выступление доктора Брауна неоднократно прерывалось неподобающими...
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconВыходит 1 раз в месяц
Ученица 3 «А» класса стала бронзовый призером Всероссийского турнира по художественной гимнастике «Белые ночи», проходившего в Санкт-Петербурге...
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconЗолотой век  святоотеческой письменности 
Текст  приводится  по  изданию:  Архимандрит  Киприан  (Керн),  Золотой  век  святоотече
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconПрограмма дополнительного образования «Юный художник»
Педагогом разработана программа дополнительного образования «Юный художник», которая используется учителями школы, работающими в...
Художник Константин Васильев Бронзовый век Проект-Ф iconЮжно-Сахалинска xiii Чеховские чтения Антон Павлович Чехов  и книга «Остров Сахалин»  в движении эпох: век xix - век xxi 29-30 января 2010 года г. Южно-Сахалинск 2010
Антон Павлович Чехов  и книга «Остров Сахалин»  в движении эпох: век xix - век xxi
Разместите кнопку на своём сайте:
TopReferat


База данных защищена авторским правом ©topreferat.znate.ru 2012
обратиться к администрации
ТопРеферат
Главная страница