«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака  




Скачать 98.69 Kb.
PDF просмотр
Название«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака  
Дата конвертации12.12.2012
Размер98.69 Kb.
ТипСказка
Е. М. НЕЁЛОВ 
(Семипалатинск) 
сложность простоты 
(«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака) 
(Проблемы детской литературы. П., 1981. С. 62-75
 
Как известно, самые сложные вещи — это вещи простые. 
Ибо  простота  их  при  внимательном  рассмотрении 
оборачивается  очень  часто  особого — высшего  типа 
сложностью,  что  неоднократно  подтверждалось  историей 
литературы.  Этот  общеизвестный  факт  приобретает 
принципиальное  значение  в  истории  детской  литературы, 
проявляясь  здесь  отчетливо  и,  так  сказать,  коварно,  порой 
лишая  исследователя  даже  первоначального  импульса  к 
внимательному  прочтению  произведения»  поскольку  в  нем 
«все ясно». 
«Сказка  о  глупом  мышонке»  С.  Маршака  пользуется 
репутацией «простейшей»1. 
Вероятно,  такова  судьба  многих  классических  книг, 
которые входят в жизнь ребенка на самом раннем этапе его' 
развития,  чтобы  остаться  навсегда.  Общеизвестные  и 
всенародно  популярные,  они  кажутся  такими  же  простыми 
(и  такими  же  необходимыми),  как  воздух,  которым  дышит 
маленький  читатель. «Сказка  о  глупом  мышонке» — из 
числа таких детских книжек. Памятная с детства история о 
мышонке  и  его  няньках  известна  чуть  ли  не  каждому 
нашему  взрослому  человеку,  как  нечто  само  собой 
подразумеваемое,  естественное,  так  сказать,  всегда 
существующее и не вызывающее сомнений. 
Мы живем, не замечая воздуха, но без него жизнь невоз-
можна. И воздух имеет очень сложный химический состав. 
Художественный  состав  сказки  Маршака  очень  сложен. 
В  ней  имеется  некое  неразложимое  лирическое  «ядро», 
вырядженное  со  столь  обезоруживающей  исследователя 
простотой и прозрачностью, что, кажется, его можно только 
почувствовать,.  но  не  истолковать, 'освоить  эмоционально, 
но не рационально. Недаром почти все пишущие о Маршаке 
отмечают,  когда  речь.  заходит  о  «Сказке  о  глупом 
мышонке», «какой-то  сдвиг  тональности»2,  подчеркивают, 
что «эта маленькая поэма всем своим 
 
'  Л  е  т  о  в  Б.  С.  Я.  Маршак  и  ленинградская  редакция  Детгиза  в  конце  тридцатых 
годов.— В сб.: О литературе для детей. Л., 1967, вып. 1.г, с. 203. 
2 И в и ч А. Воспитание поколений.—М., 1969, с. 86. 

существом,  всем  своим  лирическим  строем  апеллирует 
именно к «тайному жару», живущему в детской душе»3. 
Присутствие  этого  «сдвига  тональности»,  лирического 
«ядра» и создает смысловую перспективу «Сказки о глупом 
мышонке».  Противоборство,  противостояние  и  со-стояниё 
различных  планов  содержания  этой  лирической  сказки 
рождает 
ту 
напряженность 
ее 
художественного 
«семантического  поля»,  которая  вызывает  у  взрослого  да, 
пожалуй,  и  маленького  читателя  ощущение  отнюдь  не 
«святой», но мудрой простоты классического произведения 
поэта. Читать «Сказку...» можно по-разному и понимать ее 
тоже можно по-разному. 
Чтобы  приблизиться  к  многозначному,  не  только 
непосредственному,  но  и  потенциальному  содержанию 
сказочной  по'эмы  Маршака,  обратимся  вначале  к  ее 
наиболее распространенному толкованию. 
Еще  в  начале 30-х  годов  известный  исследователь 
детской  литературы  А.  Бабушкина  отметила  среди 
сложившихся  к  этому  времени  типов  детской  сказки  и 
такой: «Сказка-выдумка  Чуковского,  отчасти  Смирновой 
для  дошкольников,  условно  смещающая  представления  об 
окружающей  действительности»4.. «Сказка...»  Маршака, 
поэта, как известно, непохожего на Чуковского, пожалуй, в 
наибольшей  степени  по  сравнению  с  его  другими 
произведениями  приближается  к  этому  типу  детской 
сказки.  В  основе  сказки  лежит  бытовой  факт,  хорошо 
знакомый 
ребенку,—мыши 
боятся 
кошек—но 
перевернутый: мышонок выбирает в няньки именно своего 
природного,  исконного  врага.  То,  что  этот  факт 
элементарный, бытовой—очень важно, ведь, как отмечал К. 
Чуковский,  для  восприятия  подобных  «игровых  стихов», 
стихов-перевертышей, «ребенку  необходимо  твердое-
знание 
истинного 
положения 
вещей»5. 
Поэтому 
«фантастика 
сказок 
Маршака—преимущественно 
в 
гиперболе  бытовых  положений»,6  и  поэтому  трехлетнему 
даже  не  читателю,  а  еще  слушателю  легко  догадаться, 
какова  истинная  судьба  мышонка,  о  которой  в 
заключительной строфе сказано: 
Прибежала 
мышка-мать, 
Поглядела  на  кровать,  Ищет 
глупого  мышонка,  А  мышонка 
не видать... 
Именно  бытовая,  сама  собой  разумеющаяся  основа  этой 
коллизии 
и 
вызывает 
ее 
однозначное, 
самое 
распространенное 
 
3 Сарнов Б. Самуил Маршак.—М., 1968, с. 119. 
4  Бабушкина  А.  Проблема  фантастики  в  советской  детской  лите-ратуре. — Детская  и 
юношеская литература, 1933, № 12, с. 3. 
5 Чуковский К.. Лепые нелепицы.—Русский ' современник,  1924, № 4. С. 81.  
6 Бегак Б. Проблема литературной сказки - Книга и пролетарская 
революция. 1936. № 6. С. 25.

толкование:  выразительное  многоточие  скрывает  в  себе 
гибель  глупого  героя  в  зубастой  пасти  хитрой  кошки. 
Моральный,  точнее,  нравоучительный  смысл  всей  этой 
истории достаточно подробно анализируется в современных 
работах  по  истории  детской  литературы—как  «для  детей» 
(наиболее полно, пожалуй в работе А. Ивича: «Иная сладкая 
песнь  коварна»7),  так  и  «для  взрослых» (В.  Рогачёв  пишет: 
«С.  Маршак  как  бы  «накапливает»  цепь  ошибок  наивной 
мамы,  их  комизм  все  более  драматичен,  цепь  завершается 
трагедией.  Слепая  любовь  мешала  сразу  же  прервать 
капризы  дитяти—потрясение  в  финале  не-•  избежно»8).  В 
этом  случае  и  с  «детской»,  и  с  «взрослой»  точек  зрения 
мышонок оказывается «капризным» и «глупым», за что он, 
собственно, и наказывается. Мне также доводилось писать о 
том, что «в «Сказке о глупом мышонке» Маршака глупость 
героя и его непослушание явились достаточным основанием 
для его гибели»9. 
Такое 
прочтение 
сказки 
является 
общераспространенным  и,  конечно  же,  правомерным.  Но 
сфера этой правомерности, думается, все-таки ограничена: 
ведь  подобная  интерпретация  сказки,  безусловно,  связана 
только 
с 
педагогической 
(если 
не 
сказать 
узкопедагогической) установкой читателя, предполагаемой 
также и у автора. При этом все, что не поддается истолко-
ванию  с  точки  зрения  этой  установки,  зачисляется 
исследователями  по  ведомству  «лирики»,  ведомству 
несколько  туманному  и  неопределенному,  уже,  якобы,  не 
подлежащему аналитическому рассмотрению. Не случайно 
А.  Ивич  пишет  о  «сплаве  лирики  с  нравоучительным 
смыслом»10. 
Да,  безусловно,  С.  Маршак  решал  в  «Сказке  о  глупом 
мышонке»  непосредственно  педагогическую  задачу,  но 
также  безусловно  и  то,  что  имел  он  при  этом  в  виду 
сверхзадачу художественную. 
Выйти  за  границы  правомерности  общепринятой 
трактовки  «Сказки  о  .глупом  мышонке»  нам  позволят 
вопросы,  которые  возникают  при  внимательном  изучении 
текста. 
 
7 И в и ч А. Воспитание поколений, с. 87. 
8 Рогачёв В. Комическое как стилевая черта творческой индивидуальности.— В 
сб.: Вопросы истории и теории литературы. Тюмень, 1975, с. 30. 
^Неёлов  Е.  Переступая  возрастные  границы... (заметки  о  «взрослом»  содержании 
сказок К. И. Чуковского).—В сб.: Проблемы детской литературы. Петрозаводск, 1976, с. 
68.  10 Ивич А. Воспитание поколений, с. 87. В очерке Б. Сарнова дается несколько иной, 
обобщенно-нравственный 
вариант 
этой 
трактовки, 
преодолевающий 
"ее 
узкопедагогический  уклон: «Конечно, «Сказка  о  глупом  мышонке»—это  всего  лишь 
простенькая, наивная и трогательная детская сказочка. Но в то же время это и лирическое 
выражение  извечного  столкновения  доверчивости  и  лицемерия,  трагического 
несоответствия сущности вещей и их внешней оболочки» (Сарнов Б. Самуил Маршак, с. 
78). 

Почему  читателю  (большому  или  маленькому)  жалко 
глупого мышонка? 
Почему  этот  глупый  мышонок  в  конце  концов  гибнет? 
(Ведь  «преступление»  и  «наказание»  в  данном  случае 
несоизмеримы). .                             „            „ 
В  самом  деле,  если  мышонок  «глупый», «капризный», 
«плохой»,  то  почему  он  читателю  безусловно  симпатичен? 
А если он все-таки не плохой, симпатичный', то почему поэт 
отдает его на растерзание кошке? 
Последнее тем более загадочно, что, как известно, в лите-
ратуре  для  самых  маленьких—«от  двух  до  пяти»—гибель 
героя  (в  отличие  от  «взрослой»  литературы)  абсолютно 
неприемлема,  как  неприемлема  для  маленьких  слушателей 
сама мысль о смерти, о чем неоднократно писал С. Маршак. 
Правда, эта загадка, казалось бы, может быть объяснена 
ссылкой  на  то',  что  поэт  в  данном  случае  использовал 
традиции  фольклорной  сказки  о  животных.  Действительно, 
характеры  героев,  совершенная  кумулятивная  композиция, 
юмор — все  это  в  сказке  Маршака  прямо  перекликается  с 
народной  сказкой  о  животных,  которая,  можно  кстати 
вспомнить,  давно  уже  стала  специфической  детской.  А  в 
народной  сказке  о  животных — чтобы  в  этом  убедиться, 
стоит  только  открыть  первый  том  сказок  А.  Н. 
Афанасьева—герои  (колобок,  петушок,  козлята  и  т.  д.) 
сплошь и рядом гибнут. 
В чем же дело? 
-  Очевидно,'  не  следует  преувеличивать  детскую 
специфику  фольклорной  сказки.  Отнюдь  не  все  в  ней 
предназначается  для  детей.  И  в  частности,  гибель  героя  в 
финале—это  уже  проявление  не  детского,  а  взрослого, 
именно крестьянского отношения к смерти. Поэтому гибель 
героя,  как  замечает  современный  исследователь  поэтики 
народной  сказки  о  животных, «преподносится  просто, 
буднично,  обыкновенно.  Удивительно  мудра  и  естественна 
в  ней  (сказке.—  Е.  Н.)  философия  жизни—смерти,  как 
процессов,  тесно  связанных...»".  Этим—крестьянским 
отношением  к  смерти  и  объясняется  тот  удивительный 
факт,  что  в  разных  вариантах  одного  и  того  же  сюжета 
(например,  Аф.,  № 37—39 «Кот,  петух  и  лиса»)  концовки 
оказываются 
противоположными—герой  в  одних  вариантах  гибнет,  в 
других — нет. 
Словом, народная сказка о животных несет в себе как на-
чало  сугубо  детское,  так  и  сугубо  не-детское.  И  детская 
литература  усваивает  именно  первое,  что  непосредственно' 
отражается  в  широко  распространенных  литературных 
обработках  фольклорно-сказочных  сюжетов  о  животных. 
Показательны 
 
11  Бахтина  В.А.Эстетическая  функция  сказочной  фантастики.—  изд-во  Саратовского 
университета, 1972, С. 13. 

в  этом  смысле  известные  инсценировки  этих  сюжетов, 
сделан ные Маршаком. И если в народной сказке, скажем, о 
Теремке" герои, как правило, гибнут (Аф., № 81—84), то у 
Маршака  в  его  пьесе-сказке  «Терем-теремок»  все 
заканчивается 
веселым 
праздником 
этих 
героев, 
торжествующих свою победу над волком лисой и медведем. 
Характерно, что Маршак вводит в действие двух ведущих—
Доброго  Деда  и  Злого  Деда,  которые  все  время  спорят 
между  собой  и  Злой  Дед  все  время  порывается  рассказать 
сказку  про  то,  как  волки  козла  съели,  медведь  теремок 
раздавил.  Появление  этих  ведущих — проявление 
художественной интуиции и проницательности поэта. Ведь 
Добрый 
Дед 
и 
Злой 
Дед—это 
персонификации 
противоположных 
(детского 
и 
недетского) 
начал, 
заложенных в народной сказке о животных. 
Итак, ссылка на традиции народной сказки не объясняет 
гибели  героя  в  «Сказке  о  глупом  мышонке».  Более  того, 
возникает новый вопрос—почему же Маршак в этой сказке 
выступает  в  роли,  так  сказать,  Злого  Деда,  выбирая  такой 
«кровожадный» финал? 
Быть  может,  для  того,  чтобы  рельефнее,  нагляднее 
выглядело нравоучение, подчеркнутое этим финалом (ведь 
и  в  народной  сказке  про  то,  как  лиса  петушка  съела, 
«только хвост да перья ветром разнесло», кот со стариком 
«после сказали: «Вот каково не слушаться!»—Аф., № 37)? 
Но  гибель  мышонка  даже  с  узкопедагогической  точки 
зрения  отнюдь  не  выглядит  самым  лучшим  способом 
закончить  действие,  ибо  разрушает,  в  сущности, 
нравоучительный  смысл  сказки.  Разрушает  потому,  что, 
как  говорилось  выше,  вина  мышонка  и  его  наказание 
несоизмеримы. 
Это  разрушение  смысла  наглядно  обнаруживается 
тогда, когда исследователь пытается связать нравоучение с 
финалом  «Скажи...».  Например,  говоря  о  неназванной 
прямо гибели мышонка, А. Ивич пишет: «Для трехлетнего 
слушателя  тут  загадка.  Ему  нужно  подумать,  куда  между 
двумя  строфами  исчез  мышонок.  Когда  он  поймет,  то 
радость угадывания
 немного скрасит для него грустный 
конец,
  а  неожиданное  для  малыша  открытие,  что  иная 
сладкая  песнь  коварна,  обогатит  его  опыт»-Для 
семилетних, продолжает критик, «будет вполне ясно алле-
горическое 
нравоучение, 
которое 
содержится 
в 
стихотворении,-перечитывая 
знакомую 
сказку, 
они 
откроют  в  ней  незамеченное  прежде,  и  это  доставит  им 
новую радость»12.
 
Получается,  что  когда  трехлетний  малыш  догадается, 
что" кошка съела мышонка, он должен обрадоваться этому, 
а потом, когда он в семь лет поймет, что значит эта гибель 
мышон- 
 
12  И  в  и  ч  А.  Воспитание  поколений,  с. 87.  (Подчеркнуто  мной. — Е.  Н.).                                                                  
. 

ка косточки его хрустят на зубах у кошки), то он должен 
обрадоваться  еще  больше.  Малыш  должен  радоваться 
гибели  героя  ибо  она  «со  смыслом!»—не  является  ли  это 
воспитанием  того  что  зовется  нравственной  глухотой? 
Попробуйте-ка  представить  на  минуту,  что  речь  не  о 
мышонке идет, а о человеке (это тем более правомерно, что 
ведь  мышонок-то  явно  обладает  не  «звериным»,  а,  скорее, 
«человеческим» характером), и это станет совершенно ясно. 
Кстати,  К.  Чуковский  в  своей  книге  «От  двух  до  пяти» 
рассказывает  о  девочке,  которая  воспринимала  сказку 
Маршака так, как будто читала критика: 
«Глупый  мышонок  в  маршаковской  «Песне  о  глупом 
мышонке» позвал к себе в няньки кошку и та растерзала его. 
Четырехлетняя  Галя  Григорьева  вначале  и  слушать  не 
хотела об этой катастрофической смерти, но после долгого 
раздумья сказала: 
_  Наверно,  мышка-мать  рада,  что  кошка  съела  ее  мы-
шонка? 
— Почему же? 
—  Да  он  все  пищал»  плакал,  не  давал  ей  спать...  А  те-
перь  ей  никто  не  мешает:  спи  сколько  хочешь.  Не  надо 
вставать  и  баюкать  его.  Правда?  Ведь  ей  стало  лучше? 
Да?»13. 
Здесь  все  показательно:  и  то,  как  девочка  «вначале  и 
слушать не хотела» о гибели героя, и то, как смирившись с 
неизбежным (то есть, перестав жалеть мышонка, погасив в 
себе  тот  «жар  души»,  к  которому,  по  цитировавшимся 
выше  словам  Б.  Сарнова,  апеллирует  эта  детская  сказка), 
она  приходит  к  выводу,  что  не  только  она,  но  и  сама 
мышка-мать вместе с ней должна радоваться. Но жалость к 
герою, «жар души» все равно не хотят уходить, поэтому-то 
ей  непременно  надо  добиться  у  взрослых  подтверждения, 
что  после  гибели  мышонка'  все  «стало  лучше».  Отсюда—
поток  вопросов,  которым  заканчивается  рассказ  девочки: 
«Правда?», «Да?». Не случайно, эта интерпретация сказки у 
Чуковского названа «иллюзией счастья»14. 
Но  литература  для  самых  маленьких  призвана  давать 
ребенку  не  иллюзию,  а  самое  настоящее,  неподдельное 
ощущение счастья. 
Это ощущение счастья (а не иллюзия его) в «Сказке...» 
Маршака  прямосвязано  с  образом  ее  главного  героя, 
который  неизменно  осознается ребенком как не «плохой», 
а  «хороший» (пока  ребенка  не  убедят  в  обратном).  И  не 
только  потому,  что  в  мышонке  малыш  узнает  себя,  тоже 
ведь  иногда  «капризничающего»  и  «глупого»  и  тем  не 
менее остающегося (в этом малыш уверен) «хорошим», но 
и по более веским причинам, связанным 
 
13 Чуковский К. От двух до пяти.—М., 1962, с. 135. - Т а м ж е. 

не  только  с  психологией  маленького  читателя  или 
слушателя  сказки,  но  и  объективированным  в 
художественной структуре
 
произведения. 
Выше уже не раз замечалось, что герои сказок Маршака 
_  это  именно  характеры.  Эту  мысль  выразил  с 
афористической четкостью С. Рассадин: «У Маршака ... что 
ни  герой,  то  характер.  И  глупый  мышонок,  и  маленький 
тигренок  в  зоопарке  и  та  же  ворчливая  керосиновая 
лампа»15. 
Попробуем  еще  раз  прочитать  «Сказку  о  глупом 
мышонке» помня, что ее герои—характеры.' 
Итак, «пела  ночью  мышка  в  норке»,  убаюкивая  своего 
сына и вот— 
Отвечает ей мышонок: 
—  Голосок  твой  слишком  тонок.  Лучше, 
мама, не пищи, Ты мне няньку поищи! 
Ключевое слово тут «не пищи». А. Ивич пишет о том, «как 
сразу  выбивает  это  слово  из  заданной  первой  строфой 
обычной для колыбельной песни тональности»16. Это очень 
точно,  но дело заключается не только в смене, так сказать, 
регистра  звучания.  Меняется  прежде  всего  смысл.  Во-
первых, «не  пищи»—это  точная  .констатация  бытового 
элементарно-биологического факта: 
мыши  именно  «пищат»,  а  во-вторых,  здесь  не  только 
«звериный»,  но  и,  если  хотите, «человеческий»  смысл 
заключается. 
«Лучше,  мама,  не  пищи!»—эта  реплика  сразу  же  задает 
характер,  пусть  и  элементарный.  И  это  характер  не 
трехлетнего  малыша,  а,  скорее,  подростка,  который 
стесняется  «телячьих  нежностей»  и  жаждет  почувствовать 
себя  (и  утвердить  в  этом  качестве)  взрослым  мужчиной, 
готовым к настоящей героической жизни, понимая при этом 
сию  жизнь,  что  важно,  сугубо  по-детски.  Условно  говоря, 
чем  меньше  слов  в  произведении,  тем  более  они  важны, 
насыщены  художественным  смыслом.  Несколько  слов, 
составляющих  реплику  мышонка,  пусть  и  схематично,  но 
задают (именно—задают, а не создают) некий типичный,, в 
элементарной  форме  выраженный  эскиз  характера 
подростка,  широко  известный  в  детской  литературе  (от  М. 
Твена до А. Гайдара). 
Итак,  получается,  что  «глупый  маленький  мышонок» 
совсем не такой уж маленький.' 
Дальнейшее  развитие  действия  убеждает  в  том,  что  он 
совсем не глупый. 
После  двух  первых  строф,  задающих  ситуацию  и 
характер,  следует  рассказ  о  длинной  веренице  нянек, 
которых мышонок последовательно отвергает. 
 
15 Рассадин С. Так начинают жить стихом.—М., 1967, с. 174. 
16 И в и ч А. Воспитание поколений, с. 86. 

Почему?  Стоит  обратить  внимание  на  то,  что 
предлагают  ему  «тетя  жаба», «тетя  лошадь»  и  другие 
«тети». А предлагают они ему, так сказать, самое дорогое с 
их  точки  зрения:  огарочек  свечи  червяка,  комара,  овес, 
теплое  местечко  под  крылышком v наседки,  то  есть  еду, 
покой и безопасность. Для мышонка все эти предложения, 
безусловно,  неприемлемы,  прежде  всего,  потому,  что 
скучны
  (ибо  какой  мальчишка  прельстится  ими?).  Это 
качество нянек — они скучные — укрепляется еще и теми 
намеками  на  их  характеры,  которые  задает  поэт («стала 
жаба  важно  квакать»,  «закудахтала  наседка», «стала 
свинка хрипло хрюкать» и т. д.), и той общей атмосферой 
скучной  безопасности,  скучного  довольства,  которая 
создается  самим  выбором  персонажей—животных,  среди 
которых 
преобладают 
«без-, 
опасные» 
домашние 
животные,  такие,  как  курица,  утка  или  свинка  (можно 
сравнить  их  с  персонажами  «Гадкого  утенка»  Андерсена, 
где  тоже  атмосфера  благопристойной  скуки  создается 
прежде  всего  через  обрисовку  характеров-эскизов  обита-
телей птичьего двора). 
Говоря  об  изображении  нянек  в  «Сказке...»  Маршака, 
нужно  также  учитывать,  что  характеристика  их  как 
скучных 
дополняется 
у 
поэта 
диаметрально 
противоположной—мир 
этих 
домашних 
животных 
оказывается  в  то  же  время  и  уютным  миром.  Это 
подчеркивается  уже  на  уровне  словоупотребления 
преобладанием  уменьшительных, «ласковых»  форм — 
«лошадка», «свинка», «детка».  На  этом  фоне—по 
аналогии—подобный  уменьшительно-ласковый  смысл 
получают  и  такие  формы,  которые  в  обычной  речи  его  не 
имеют, — «утка», «наседка». Наконец то, что мышка-мать 
с ее заботой о сыне явно оказывается в лагере нянек, тоже 
способствует  возможной  оценке  этого  лагеря  как  не 
скучного,  а  уютного.  Получается,  что  в  характеристике 
этого  лагеря  как  бы  борются  две  противоположные  тен-
денции,  что  и  вносит  в  его  изображение  динамику  и 
внутреннее 
напряжение, 
лишает 
его 
излишней 
категоричности, 
прямолинейности, 
чрезмерной 
аллегоричности  (что  очень  важно  при  заданности 
характеров персонажей). Но преобладающей, подчеркнутой 
автором 
является 
именно 
первая—«скучная»—ха-
рактеристика, вторая же, противоположная ей, необходима 
как средство для контрастного выделения первой. С точки 
же  зрения  возрастной  логики  подросткового  характера, 
'заданной  в  образе  мышонка,  первая—«скучная»—
характеристика 
вообще 
оказывается 
единственно 
возможной, что и предопределяет реакцию героя на усилия 
нянек. 
Словом, мир утки, курицы, свинки и прочих—это хотя и 
уютный, но скучный мир. Так создается отмеченная выше 
атмосфера  скучной  безопасности,  связанная  с  этими 
персонажами.                         
Иное дело—кошка. Это ласковый, но и опасный, веселый 

зверь. (Безусловность  подобных  характеристик  животных 
убедительна в сказке тем более, что опираются они, с одной 
стороны,  как  говорилось  выше,  на  элементарно-
биологические,  бытовые  факты  и  закономерности,  а  с 
другой—на  типичные'стереотипы  в  изображении  этих 
животных  в  литературе,  особенно  детской,  а  также  в 
фольклоре  и  языке,  см.,  например,  многочисленные 
пословицы и поговорки о животных). 
Мышонок,  в  соответствии  с  логикой  заданного 
характера,  выбирая  в  няньки  кошку,  выбирает  не  сытую 
уютно-скучную  безопасность,  но  увлекательную,  веселую, 
именно  потому,  что  предельно  опасна, игру. Так создается 
центральная 
антитеза 
организующая 
собой 
весь 
художественный материал сказки: 
уютная, но скучная безопасность  веселая опасность 
(мир курицы, свинки, жабы,         (мир кошки) 
лошади, утки и т. д.) 
Мир  скучной  безопасности  осознается  также  и  как 
взрослый  мир  (недаром  няньки  читают  мышонку 
нравоучения,  то  есть  ведут  себя  так,  как  по  понятиям 
ребенка-читателя  или  слушателя  сказки  ведут  себя  только 
взрослые),  а  мир  веселой  опасности  осознается  как 
реализация  типичных  детских  представлений  об  этом 
взрослом  мире.  Иначе  говоря,  первое—это  то,  каким  в 
сказке является мир взрослых в действительности,  точнее, в 
«сказочной действительности» поэмы, а второе — каким он 
представляется  в  воображении  ребенка  (стоит  вспомнить 
здесь, скажем, Тома Сойера, для которого быть взрослым—
значит  быть  пиратом, «Черным  Мстителем  Испанских 
морей», вождем индейцев, на худой конец—разбойником). 
Мир  взрослой  скучной  безопасности  в  сказке  активен  и 
раскрывается  очень  полно.  Поистине  достойно  изумления 
мастерство поэта, сумевшего при помощи минимальнейших 
средств дать его выразительную характеристику. 
В  самом  деле,  уже,  например,  очередность  появления 
того или иного «представителя» этого мира в сказке далеко 
не 
случайна. 
Вначале утка, затем жаба и лошадь предлагают мышонку 
еду. Мышонок их прогоняет. 
Реакция на это мира взрослой скучной безопасности—гнев: 
появляется  свинка,  которая  кричит  на  героя: «Успокойся, 
говорю!». 
Но это не помогает. Мышонок прогоняет свинку. 
Тогда  скучный  мир  пытается  подействовать  лаской, 
предлагая  ему  другую  свою  (помимо  еды)  главную 
«материальную ценность» — покой и безопасность: 
Закудахтала наседка: 
—  Куд-куда!  Не  бойся,  детка! 
Забирайся  под  крыло!  Там  и  тихо  и 
тепло. 

Мышонок-прогоняет  и  ее. "Что  же  ему  надо,  этому 
«глупому»,  мышонку?  Скучный  мир  застывает  в 
удивленном молчании: 
Разевает  щука  рот,  А  не  слышно, 
что поет... 
И только после этого появляется коварно и весело мурлыча- 
щая кошка. 
Да,  трижды  прав  мышонок,  выбрав  ее  в  няньки,  выбрав 
игру,  да  еще  опасную.  Герой  с  заданным  характером 
подростка, вероятно, и не мог поступить иначе. 
'Во  всяком  случае,  при  такой  интерпретации  сказки  в 
поведении  «маленького  глупого  мышонка»  открывается 
некий  позитивный  смысл,  объясняющий  неизменную 
симпатию к герою и маленьких, и больших читателей этой 
сказки. 
А  раз  мышонок  не  «глупый»,  не  «плохой»,  не 
«капризный»,  а  «умный», «хороший»  и  поступающий  в 
сказке  вполне  естественно,  в  соответствии  с  возрастной 
логикой  характера,  то  он  в  этом  своем  новом  позитивном 
качестве  не  может  погибнуть.  Потому-то  дети,  как 
неоднократно  отмечалось,  и  отказываются  верить  в  гибель 
мышонка. 
Дети — самые лучшие критики. 
Действительно,  кто  сказал,  что  мышонок  погиб  в  пасти 
злодейки-кошки? 
Во 
всяком 
случае 
не 
Маршак. 
Недоговоренность финала, только лишь подразумеваемость 
гибели—обманчива в своей простоте. Выше говорилось, что 
именно простейший бытовой факт—«кошки едят мышей»—
лежит в основе сказки, заставляет однозначно прочитывать 
многоточие, которым завершается сказка. Но почему бы не 
поступить  еще  более  просто—прочитать  просто  так,  как 
написано:  мышонок  и  кошка  исчезли.  Именно  так  и 
поступает  мама,  говорящая  своей  трехлетней  дочке, 
оплакивающей ужасную, несправедливую смерть любимого 
героя: «Не  плачь!  Кошка  просто  унесла  мышонка — 
поиграть,  а он от нее убежал и вернулся домой!». 
Недоговоренность финала в «Сказке о глупом мышонке» 
— не ребус, который должен разгадать маленький читатель, 
а 
проявление 
интуиции 
поэта, 
почувствовавшего 
невозможность прямо сказать о смерти героя, потому что он 
умереть не может. 
А  это  значит,  что  сказка  еще  не  окончена.  Маршак 
окончил  ее  почти  тридцать  лет  спустя.  Очевидно,  в 
сознании поэта все эти годы жило нечто, что заставило его 
вернуться  к  одному  из  своих  ранних  произведений  и 
договорить  все  до  конца,  вывести  на  поверхность  то,  что 
ранее  уже  имелось,  но  лежало  в  глубине  текста  и  порой 
оказывалось в сознании читателей (и критики) оставленным 
без внимания. 

В 1955 году  появилась  «Сказка  об  умном  мышонке» 
(«Юность», 1955, № 2). Она—прямое продолжение «Сказки 
о  глупом  мышонке»  и  начинается  там,  где  кончается  эта 
следняя: 
Унесла мышонка кошка 
И поет: — Не бойся, крошка. 
Поиграем час-другой 
В кошки-мышки, дорогой! 
Мышонок  соглашается,  обыгрывает  кошку  и  убегает  от 
нее Далее следует целая серия встреч с животными, но уже 
не  домашними,  а  опасными,  лесными—хорьком,  ежом, 
совой—и  все  они  предлагают  мышонку  игру,  ставкой  в 
которой  служит  его  жизнь.  И  от  всех  умный  мышонок 
умудряется убежать. 
Безусловно, эта сказка, хоть и являет собой законченное 
целое,  не  самостоятельна:  она  продолжает  первую, 
развивает  то,  что  было  уже  задано  в  характере  кошки  из 
«Сказки  о  глупом  мышонке».  То,  что  ранее  было  задано, 
теперь  подробно  показывается:  герой  попадает  в  мир 
веселой 
опасности, 
опасной 
игры, 
населенный 
«двойниками» кошки — лесными животными, и выходит из 
встречи с ним победителем. 
Вот теперь сказка окончилась: 
То-то рада мышка-мать  
!
Ну мышонка обнимать. 
А сестренки и братишки 
С ним играют в мышки-мышки. 
В  истории  литературы  известны  случаи,  когда  какая-то 
часть 
произведения 
впоследствии 
начинает 
функционировать  как  самостоятельное  произведение,  и 
случается  это,  особенно  в  истории  детской  литературы, 
довольно  часто.  В  данном  же  случае  происходит  обратное 
(что  бывает  гораздо  реже):  две  сказки  Маршака, 
представляющие  собой  по  видимости  законченные, 
отдельные  произведения,  объединяются  вместе  как  части 
одной  сказочной  поэмы  (не  случайно  их  печатают  в 
нарушение  хронологического  принципа  подряд,  одну  за 
одной — ив  трехтомнике,  и  в  восьмитомнике  собраний 
сочинений поэта). Думается, что в будущем это восприятие 
двух сказок Маршака о Мышонке как одного произведения 
станет общераспространенным, ибо их тесная и сюжетная, и 
смысловая связь очевидна. 
Попробуем теперь взглянуть на эти сказки как на единое 
целое. 
В  каждой  из  этих  сказок  использованы  традиции 
народной  сказки  о  животных,  прежде  всего  в  самом 
принципе  кумулятивной  композиции  и  в  выборе 
персонажей — животных.  Но  соединяются  эти  две  сказки 
воедино скорее на основе традиции не 

сказки о животных, а сказки волшебной. Как указывает В.Я. 
Пропп,  основной  тип  волшебной  сказки  составляет  одна 
сказка из двух ходов. Эта типичная сказка «очень легко де-
лится пополам... Таким образом, первая половина может су-
ществовать  как  самостоятельная  сказка.  С  другой  стороны, 
и  вторая  половина  представляет  собой  законченную 
сказку...  Таким  образом,  каждый  ход  может  существовать 
отдельно, но только соединение в два хода дает совершенно 
полную  сказку..  Очень  возможно,  что  исторически 
существовали  именно  два  типа,  что  каждый  имеет  свою 
историю  и  что  в какую-то отдаленную эпоху две традиции 
встретились и слились в одно образование»17. Если считать 
ту  кумулятивную  цепочку,  которая  составляет  стержень 
композиции  каждой  из  двух  сказок  Маршака,  ходом  (это, 
конечно,  можно  сделать  лишь  условно,  ибо  «ход»  в  его 
точном  значении—это,  по  В.  Я.  Проппу,  однократная 
реализация  морфологической  схемы  волшебной  сказки,. 
обоснованной исследователем в «Морфологии сказки»), то в 
целом—перед 
нами 
типичная 
двухходовая 
сказка. 
Действительно,  сказка  Маршака  о  мышонке  как  бы 
рассказывается  дважды,  точно  так  же  как  и  типичная 
волшебная  сказка.  Конец  первого-хода  в  волшебной  сказке 
дает нам очень часто катастрофический финал (например, в 
сказке  «Царевна-лягушка»),  который  преодолевается  во 
втором ходе. Это же характерно и для маршаковской сказки. 
Можно сказать, что поэт объединяет две различные, идущие 
от фольклорных сказки о животных и от волшебной сказки 
традиции,  чтобы  на  их  основе  создать  свою  собственную 
маршаковскую традицию. 
Использование  некоторых  композиционных  принципов 
волшебной сказки у Маршака носит отнюдь не формальный 
характер,  ибо  идет  вглубь  его  сказки  о  глупом  и  умном 
мышонке.  Здесь  появляется  возможность  аналогии. 
«Глупый»,  а  затем  «умный»  мышонок  проявляется 
постепенно  перед  читателями  в  этих  качествах  примерно 
так  же,  как  и  типичный  герой  волшебной  сказки—Иван-
дурак. (Речь может идти именно о постепенном проявлении 
образа—герой, так сказать, медленно «снимает маску»,—но 
не  о  его  развитии).  Содержание  этих  образов,  безусловно, 
различно, но принцип проявления тот же самый. Ведь если в 
первой  части («Сказке  о  глупом  мышонке»)  лишь 
специальный  анализ  мог  показать,  что  мышонок—отнюдь 
не  глупый,  то  во  второй  части  поэмы  Маршака 
характеристика  героя  как  умного  очевидна  и  не  случайно 
вынесена  в  заглавие  второй  части.  Точно  так  же  в 
волшебной  сказке  герой—Иван-дурак—сначала  кажется 
глупым,  хотя  он  меньше  всего  может  быть  так  назван,  а  в 
конце  сказки  ум,  доброта  и  благородство  его  всем 
очевидны. 
 
17 Пропп В. Я. Морфология сказки.—М., 1969, с. 93. 

Итак,  в  конце  своей  сказочной  поэмы  Маршак  выводит 
на  поверхность  то,  что  в  ее  первой  части  было  спрятано  в 
глубине текста. Постепенное проявление заданного в начале 
сказки  характера  главного  героя  постепенно  же  снимает 
противопоставление  двух  противоположных  миров — 
взрослой  скучной  безопасности  и  веселой  опасности, 
воплощенной  в  кошке  и  в  «двойниках».  Снимает  потому, 
что  оба  эти  мира  преодолеваются  мышонком  (хотя  и  по-
разному).  Мышонок сначала отвергает скучный мир «тети 
жабы»  и  «тети  клуши»,  чтобы  затем  победить  в  опасной 
игре  мир  кошки  и  «зверей  страшнее  кошки».  И  это 
позволяет  нам,  наконец,  сформулировать  ту  не  узко  ди-
.дактическую  цель,  но  художественно-педагогическую 
сверхзадачу, которая и определяет пафос сказки Маршака. 
И.  П.  Лупанова  в  своей  книге  «Полвека»  пишет  о 
появлении  новых  традиций  в  литературной  сказке 20-х 
годов. «Главной  из  них  явилась  традиция  изображения 
противоборствующих сил .как сил социально враждебных. 
Идущая  непосредственно  от  сказочного  фольклора,  эта 
тенденция 
взрывала 
благодушную 
традицию 
дореволюционной  литературной  сказки  с  ее  мнимыми 
конфликтами и назойливыми моральными сентенциями»18. 
И  далее  исследователь  приводит  пример  реализации  этой 
традиции  в  сказках  Чуковского,  которые  «не  вызывая 
конкретных  «революционных»  ассоциаций,  воспитывали в 
малышах  ненависть  к  насилию  и  презрение  к  тем,  за  счет 
кого  возможно  существование  и  укрепление  этого 
насилия»19. 
Сказка  Маршака  о  мышонке  принадлежит  к  числу 
подобных  сказкам  Чуковского  произведений.  Она  тоже  не 
вызывает  конкретных  «революционных»  ассоциаций,  но, 
рассказывая  о  двойной  победе  героя,  победе  слабого  над 
сильными,  безусловно,  готовит  маленького  читателя  к 
постижению  в  скором  будущем  уже  не  сказочных,  а 
реальных  сложностей  жизни  в  социально-нравственном 
плане.  Ведь,  пожалуй,  все-таки  одна  «революционная» 
ассоциация возникает у взрослого читателя. Не правда ли, 
слова «тети клуши»: 
Забирайся  под  крыло! 
Там и тихо и тепло,— 
мы слышали у другого писателя. Там они звучали так: «Ну 
что  же—небо?  Пустое  место...  Как  мне  там  ползать.  Мне 
здесь прекрасно... тепло и сыро!». «Тихо и тепло»—«тепло 
и  сыро».  Эта  перекличка  не  случайна.  Она  показывает 
направление,  в  котором  «работает»  сказка  Маршака. 
Конечно же, ее герои—это не Ужи и Соколы; конкретные и 
прямые  аллегорические  расшифровки,  как  говорилось 
выше, вряд ли будут уместны: содержа- 
 
18 Лупанова И. П Полвека

.—М., 1969, с. 92. 
19 Там же, с. 101. 

ние  приключений,  мышонка  сугубо  сказочное,  сугубо 
детское,  не  случайно  мы  постоянно  пользовались  такими 
понятиями  как  «скучный  мир», «веселый  мир» (такие 
оценки,  при  всей  их  возможной  культурологической 
серьезности,  понятны  и  доступны  маленькому  читателю). 
Но  «скучный  мир»  в  будущем  раскроется  перед 
повзрослевшим  читателем  как  мир  Ужа,  а  «мир  •веселый» 
—  как  мир  Сокола,  вступившего  в  безумную  по  своей 
храбрости  схватку  с  сильными  и  опасными  врагами. 
Раскроется  уже  в  произведениях  других  писателей,  не 
похожих на Маршака, но читатель почувствует (хотя далеко 
не  обязательно  осознает)  некую  знакомость  в  этом 
раскрытии, некую предопределенность своего выбора, ибо 
когда-то  детские  сказки  рассказывали  ему  по-своему,  по-
детски  о  том, «что  такое  хорошо  и  что  такое  плохо», 
готовили его будущий выбор. 
Иными  словами,  социальный  и  нравственный  смысл 
«Сказ-»и  о  глупом  и  умном  мышонке»  Маршака 
заключается,  конечно,  не  в  изображении  в  аллегорической 
форме  революционных  событий  или  борьбы  с  «тихим  и 
теплым» миром мещанства. Этот смысл—в другом: Маршак 
в  своей  сказке  формирует  программу,  точнее,  даже 
программу  программы  первичных,  элементарных 
нравственных и предсоциальных реакций (выборов) ма-
ленького  читателя,
  программу  того,  что  можно  назвать 
этическим (-эстетическим  в  данном  случае)  отношением  к 
действительности.  Эта  программа  и  создает  ту  первичную 
сетку  образов-представлений  и  мысленных  «выборов»  у 
читателя, которая в дальнейшем может сколь угодно много 
и долго усложняться и конкретизироваться. 
За маленьким сказочным миром Маршака стоит большой 
реальный  мир,  ибо,  как  говорил  сам  поэт, «у  сказки  есть 
счастливая  возможность...  сочетать  самые  крупные  вещи  с 
самыми 
маленькими, 
преодолевая 
непреодолимые 
препятствия»20. 
 
20 Маршак С. Воспитание словом.—М., 1961, с. 34. 


Похожие:

«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconС. Маршака «Сказка о глупом мышонке»?
Какие няньки баюкали мышонка в таких фрагментах из стихотворения С. Маршака «Сказка о глупом мышонке»?
«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconС. Я. Маршак Сказка о глупом мышонке

«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   icon«Сказка о глупом мышонке»
Вот и начался очередной сезон в «Атланте»: снова заработали студии и секции, снова зазвучали молодые го
«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconС. Я. Маршак Сказка об умном мышонке

«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   icon«В гостях у С. Я. Маршака»          
Портрет С. Я. Маршака (1887 ‐ 1964), выставка книг поэта, рисунки детей к произведениям, 
«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconСказка С. Я. Маршака "Двенадцать месяцев" (отдельные картины)

«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconСказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о золотом петушке»
А. С. Пушкин «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о золотом петушке», «Сказка о царе Салтане», «Сказка о попе и работнике его Балде»,...
«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconСказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о золотом петушке»
А. С. Пушкин «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о золотом петушке», «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях», «Сказка о царе Салтане»,...
«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconСправочник библиотекаря. - СПб., 2000. - С. 160. 
Республики Коми им. С. Я. Маршака  Назарова  Г. Н.  -  ведущий  методист  отдела  обслуживания 
«Сказка о глупом мышонке» С. Я. Маршака   iconГород, который построил Маршак
Цели: создать условия для расширения знаний детей о жизни и творчестве с я маршака
Разместите кнопку на своём сайте:
TopReferat


База данных защищена авторским правом ©topreferat.znate.ru 2012
обратиться к администрации
ТопРеферат
Главная страница