Амор Скажи «Goodbye»




НазваниеАмор Скажи «Goodbye»
страница1/35
Дата конвертации16.12.2012
Размер3.86 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35
Мария Амор

Скажи «Goodbye»


Аннотация

Эта книга о жизни бывших россиянок в Израиле и Америке, а также о любви и дружбе, о жизненном пути, который мы выбираем, и о цене, которую платим за наш выбор…


Мария Амор

Скажи «Goodbye»
Посвящаю моим дорогим родителям, без которых не было бы ни этой книги, ни автора.

As someone long prepared for the occasion;

In full command of every plan you wrecked –

Do not choose a coward’s explanation

that hides behind the cause and the effect.

From «Alexandra» by Leonard Cohen
– Дамы и господа! Через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку в Тель-авивском аэропорту, – объявила по-русски стюардесса «Аэрофлота».

– Ух, ты! – воскликнул молоденький паренек, когда за черным стеклом иллюминатора возникла бриллиантовая россыпь огней. – А что, скажите, пожалуйста, вся страна такая? – повернулся он к молчаливому пассажиру, сидевшему на соседнем месте.

Тот равнодушно глянул в окно.

– Первый раз летишь?

– Да, впервые. И вообще не знаю про Израиль. Но мне уже нравится. Красиво! А люди там какие?…

– Поживешь – увидишь, – буркнул неразговорчивый пассажир и опять задумался о своем. За последнее время удалось наладить кое-какие контакты, но это все мелочь. Нужен знающий человек. И есть такой, только как подойти к нему? Крепкий орешек, сирийцы с ним уже накололись. Надо попробовать через его окружение и надеяться на удачу…

Самолет зашел на посадку, и неугомонный сосед снова закудахтал: Тель-Авив, Тель-Авив… А что такое Тель-Авив? Заурядный средиземноморский городишко, каких много, от Афин и до Бейрута. То ли дело Иерусалим… Впрочем, этому восторженному дурачку Тель-Авив будет в самый раз.

* * *

Выйдя из редакции, Мурка отправилась к Вадиму. По дороге заскочила в «супер», плюхнула в тележку пачку мороженой куриной печенки, банку шампиньонов, буханку ржаного хлеба, бутылку «мерло» и терпеливо отстояла очередь перед кассой. Из опыта последнего года она знала, что у возлюбленного в холодильнике, помимо овсяной каши и пива, шаром покати.

Старый арабский домишка, в котором жил Вадим, прятался в гуще парка, укрытый густыми зарослями жасмина от гуляющих детей, владельцев собак и строительных подрядчиков, чем, видимо, и объяснялось его затянувшееся бесприбыльное существование в центре еврейской столицы. Соседние дома, неосторожно высунувшиеся из кустов, давно были снесены или перестроены. Вадим занимал полуподвальную комнатенку, без горячей воды, отопления и кухни, что его не смущало. Пройдя через парк, Мура пересекла полупустую в этот час автостоянку и нырнула в жасминовый полумрак. Ступив на едва приметную тропинку, бегущую вдоль сложенной из грубо отесанных камней стены, девушка пробралась мимо подслеповатого, едва ли не до половины ушедшего в землю окошка с вечно горящей лампочкой, обошла два колченогих стула, пузатый вазон, набитый окурками последнего года и оказалась перед тяжелой железной дверью. Должно быть, Вадим, днем и ночью торчавший за письменным столом, успел заметить ее, и, раскинув руки, ждал на пороге, улыбающийся, прекрасный. Мура обняла возлюбленного и замерла, вдыхая чуть преловатый родной запах мягкого свитера. Так, обнявшись, они спустились в комнатку, где с трудом помещался узкий, вечно расстеленный диван с не первой свежести бельем и большой, заваленный рукописями стол с лэптопом. Сбоку приткнулся карликовый, гудящий, как самолет на взлете, холодильник, а у раковины примостилась хлипкая газовая конфорка. У входа был чуланчик с вонючим унитазом и треснувшей раковиной, в которую капало из ржавого краника. Добрых полвека, со времен создания сионистского государства, домик доживал свои последние дни, но Вадима устраивала эта атмосфера временности и неуюта. Ему нравились узоры старинной плитки под ногами и сводчатый потолок над головой. Сырость и холод его тоже устраивали.

Мурка принялась раскладывать покупки, включила конфорку, стала размораживать печенку, елозя ее по видавшей виды сковородке, налила вина в два граненых стакана, зажгла свечи, поставила диск «Вайя кон Диос», смеялась, заигрывала. Ей хотелось, чтобы вместе с ней к Вадиму пришли уют и дуновение большого мира. Вадим, как всегда, сидел задом наперед на своем любимом стуле, обняв спинку руками и положив на них подбородок, тихо радовался оживленной Мурке и с улыбкой слушал пересказ событий ее дня. Серые прозрачные глаза пристально смотрели на нее, но девушку не оставляло ощущение, что он думает о чем-то своем. Это постоянное полуприсутствие и неуловимость Вадима умудрялись одновременно быть его основным очарованием и ее главной, хоть и тайной, претензией к нему. Ни Мурка, ни повседневная реальность не могли полностью завладеть вниманием молодого человека. Вечный странник, постоянно меняющий и действующих лиц и декорации вокруг себя, Вадим оставался сторонним наблюдателем и не участвовал в окружающей жизни. Год назад он, в поисках своих еврейских корней, приехал в Иерусалим и с тех пор жил в полюбившемся ему статусе временного жителя. То неделями не вылезал из дома, а то вдруг срывался и надолго улетал. Из Муриных знакомых общался только с Максимом, ее однокашником по университету, который их и познакомил. Всех остальных, даже Александру, Вадим старательно избегал. Он был мягок, уступчив в мелочах, покладист, щедр, готов делиться всем, что у него есть, но то ли не хотел, то ли не мог разделить с кем бы то ни было свой внутренний мир. Кот, гуляющий сам по себе, думала Мурка, лежа с ним рядом на узком диванчике.

– В пятницу улетаю, – сообщил он, закуривая.

– Как? – ахнула Мурка. – Опять? Только-только вернулся! Куда теперь?

– На этот раз просто к родителям. Мама очень просит навестить.

Родители Вадима жили во Франции, преподавали в Сорбонне и так же, как Мурка, боролись за его любовь и внимание. Ей стало ужасно грустно, что каждый раз, когда ей казалось, будто они так сблизились, сроднились, он ни с того, ни с сего, не предупреждая ее, сваливал в очередной раз на пару недель куда-нибудь на край света. Вадим был профессиональным синхронным переводчиком, и постоянно мотался с конгресса на конгресс. А в Иерусалиме писал стихи и сценарии, которые никто не печатал и не ставил, и спал с Муркой. Только всякий раз, как их отношения грозили стать обязующими, ему нужно было куда-то лететь. На сей раз во Францию – к маме. По возвращении он никогда не искал Мурку, не давал о себе знать, но всегда был один и всегда рад ее появлению. Из-за этих отлучек их отношения снова и снова возвращались к стартовой линии, и каждый раз Мурке приходилось заново приступать к их сближению и сроднению.

– Ты не боишься, что однажды приедешь, а я полюбила кого-то другого? – с наигранным кокетством спросила Мурка.

– А если я буду сидеть здесь, ты не сможешь никого полюбить, что ли? – улыбнулся Вадим. У него были детские ямочки на щеках и легкая небритость фотомодели. Другого, конечно, полюбить было невозможно.

– Ну… Когда ты здесь, у меня не хватит энергии и времени, чтобы заняться кем-нибудь другим.

– Я – фаталист.

– А ты бы поборолся за меня, если бы я от тебя ушла?

Вадим подумал.

– Это как? В смысле, силой заставить тебя вернуться? Нет.

– Но тебе было бы грустно? – Мурка очень хорошо понимала, что эти попытки ковыряться в глухо закрытой от нее душе не принесут ей ни желанных слов, ни душевного умиротворения, но дурацкий мазохизм брал свое.

– Знаешь, если это случится, ты меня спроси, и я честно тебе отвечу, ладно? – Вадим решительно затушил сигарету, повернулся к ней и ладонями крепко сжал ее лицо. – Глупыш! – И прорычал с наигранной свирепостью: – Изменишь – убью! – Потом засмеялся. – Довольна? – взглянул на нее из-под длинных темных ресниц и нежно поцеловал в губы.

А потом еще и еще…

А потом, когда они опять лежали рядом и курили в полутьме уходящего весеннего дня, и в раскрытое окошко доносились хлопки автомобильных дверей со стоянки, гулкие удары мяча и мальчишеские крики на детской площадки, он сказал:

– Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

«Вайя кон Диос» терзала хрипловатым контральто: ‘Girls, don’t cry for Loui, Loui wouldn’t cry for you’… И Мурка знала, что Вадим может уехать куда угодно и на сколько ему угодно, выбора нет – она будет ждать его.

* * *

– Эй! Сладенькая! Сними очки, дай увидеть твои глазки! – рука горластого киоскера с газетой в руке замерла в воздухе.

Александра, запрокинув голову, засмеялась и сняла темные, в черепаховой оправе «версачи».

– Чудо, ты просто чудо! – отреагировал на синеву ее глаз восторженный продавец, наконец-то протянул газету и отсчитал сдачу.

Подружку Александры, хорошенькую брюнетку, он обошел вниманием, поскольку та была заурядной для Израиля масти. А между тем у Мурки были свои достоинства – она не только удачно оттеняла нордическую красоту подружки, но и давно привыкла не обижаться на то, что мужская часть иерусалимской пешеходной зоны реагировала только на Сашку. Мурка сопровождала ее как дуэнья, строго призывая игнорировать отвлекающий мужской пол и не забывать о целях их променада.

– Двигаемся, Сашка, а то бизнес-ланч кончится раньше, чем мы дойдем до ресторана.

По четвергам, в эти последние часы рабочей недели, девушки любили вдвоем побродить по городу, сделать покупки и пообедать в каком-нибудь ресторанчике деловой части Иерусалима. Они называли это «пошалить».

По дороге в ресторан Александра нырнула в обувной магазин, и подружки перемерили там всю новую партию весенних босоножек.

– Эх, кутить, так кутить! Куплю, симпатичные! – И Александра решительно направилась к кассе, помахивая парой сандалий на платформе с веревочными переплетениями.

– А сколько стоят?

– Сейчас спросим. Да какая разница? Что, я не могу позволить себе какие-то несчастные босоножки? Все равно я не заглядываю в эти гадкие бумажонки, которые присылает мне мой банк. Хочу спать спокойно, – и Александра решительно подмахнула счет.

– А я дождусь распродажи, – сказала Мурка. – А то куплю, а через месяц, еще и надеть не успею, а они уже подешевеют, и я буду чувствовать себя обворованной.

– Ты молодец! – одобрила Александра. – А я спешу купить, а то потом придется платить за квартиру, или случайно узнаю, какой у меня минус. А так – куплю, и никто у меня этой радости не отнимет!..

Они выбрали ресторанчик в старом арабском доме, расположенном в самом центре Иерусалима. Здешние бизнес-ланчи пользовались заслуженной популярностью, и ни в зале, ни во дворе не было свободных мест. Но Ицик, хозяин кабачка, старинный знакомый Александры, усадил девушек за единственный не занятый столик, смахнув с него табличку «Зарезервировано».

– Как дела? Давно тебя не видел! – он и Сашка расцеловались.

– Ну да, недели две! – буркнула себе под нос Мурка, спрятавшись за меню.

– Знакомься, Ицик, это моя лучшая подруга – Мура! Корреспондент газеты «Га-ам», между прочим! – и Александра торжественно указала на смутившуюся Мурку.

– О-го! А как фамилия? О чем пишете? – обернулся к Мурке Ицик.

– В основном о мытарствах еврейского народа, и под псевдонимом, – пыталась отшутиться Мурка.

Она смущалась, потому что никто ее статей не видел и не читал, а Сашка всегда представляла ее с такой помпой, как будто Мура, по меньшей мере, Теодор Герцль. Человек старался уточнить, с какой именно знаменитостью свела его судьба, и Мурке всегда было неловко за причиняемое разочарование. Но Александра искренне и упорно гордилась ею, и приходилось терпеть.

Но Ицик тут же отвлекся:

– А как твой?… – он сделал неопределенный жест рукой.

– Кто? – спросила Александра, не помнившая, с кем именно она была последний раз в этом ресторане.

– Ну этот, из «Орбиты»?

– А, Шимон. Нормально. Он сейчас в Японии, а вообще – хорошо. Прилетит, обязательно придем поужинать!

Ицик заулыбался, снова расцеловался с Александрой и настоял на бокале вина за счет заведения.

Когда – то Мурка думала, что ее подругу любят и привечают, потому что она местная знаменитость и постоянный вечерний клиент, но давно поняла, что Сашку любят просто за ее характер, удивительно вписывающийся в атмосферу их города – распахнутый и общительный. Мурка, например, любила большие универсальные магазины, чтобы бродить и примерять все без помех, и вопрос продавщицы: «Могу ли я чем-нибудь помочь?» звучал для нее упреком. Она не решалась заходить в маленькие бутики с надменными, одетыми лучше ее продавщицами. А Сашка исключительно в такие и лезла. И дежурным предложением помощи не только охотно пользовалась, но тут же выкладывала продавщице все свои соображения:

– Вообще-то мне надо что-то красивое, но не вечернее, а то, бывает, некогда забежать домой переодеться. И лучше темное, я в последнее время сильно поправилась. – И при этом проводила рукой по впадине на том месте, где у обычной женщины располагается живот. – Ой, какая на вас потрясающая юбка! Чья это? Ой, как бы мне хотелось такую же! Но мне обязательно надо что-то, что подошло бы к серебряному обтягивающему топу… Нет? А когда будет? А можно я оставлю свой телефон, и вы мне позвоните, когда будет? Я – Александра. А как вас зовут? А вы давно открыли этот бутик? Как мне у вас здесь нравится!

За несколько минут она успевает подружиться с продавщицей и записаться в ее постоянные клиентки, так что Мурка потом не удивляется, слыша, будто та не только приглашает Александру первой посмотреть новые коллекции, но и, отправляясь в очередной раз заграницу за шмотками, заранее имеет в виду все Сашкины пожелания. А у Александры появляется еще одно родное местечко в городе, наряду с мясником («такой отличный дядька, всегда держит для меня лучшие куски»), продавцом цветов («женат на девочке из Сибири, они такая прелестная трогательная пара»), парнем, делающим сандвичи в деликатесной на углу («мажь, мажь щедрее, Шамай, ты же знаешь, я люблю острое!»), хозяином самого модного в городе бара («Рон, что мне делать? Меня у тебя за стойкой ждет свидание, а я торчу в пробке, полиция перекрыла весь центр. Проверяют, не взрывчатка ли… Что? Сказать, что я хозяйка „Миража“, и пропустят? Отлично! А где поставить машину? На вашей стоянке? Спасибо, дорогой, еду, помогло! Пропустили!..»)

И все это Александра, прибывшая из Воронежа каких-то восемь лет назад, а Мурка слоняется по улицам еврейской столицы без малого двадцать лет, и ее не знает ни одна собака.

* * *

Александра проснулась и долго нежилась под пуховым одеялом, ворочаясь с боку на бок. Съемки только после обеда, а Мика-парикмахер, как всегда, примет свою постоянную клиентку в полдень, но не валяться же в постели все утро! Она неторопливо спустила ноги, нащупала пушистые тапочки и побрела в ванную, где благоухал залитый лучами солнца букет роз. Саша обожает цветы! Если случается такая неделя, что ей до четверга не подарили ни единого букета, то в пятницу утром, сразу после непременного захода в любимое кафе в Бакке1, она покупает себе дюжину роз, потому что цветы несут радость, а Александра хочет вечно радоваться. Помимо цветов, ее квартирку украшают теннисная ракетка, пара сапог для верховой езды и две большие фотографии: на одной Сашка в полном лыжном облачении съезжает с альпийского склона, а на второй – она же, но на этот раз отнюдь не перегруженная одеждой, на серфинговой доске возле парусной яхты. После долгих колебаний Сашка решила, что призовые кубки будут перебором, но все равно сразу видно, что хозяйка дома отлично владеет великосветскими видами спорта. Крутая спортсменка ставит любимый диск ностальгических баллад, и с чашкой ароматного кофе и первой сигаретой бредет в свой крохотный садик. Саша живет хоть и близко от центра, но в маленьком тихом тупичке и на первом этаже, так что может единолично наслаждаться уютным садиком при доме. Там цветут несколько кустов столь любимых ею роз, однако, поскольку копание на грядках, в отличие от виндсерфинга, не считается неотъемлемым атрибутом современной женщины, садовые розы изрядно потрепаны и объедены тлёй.  

Блаженство наслаждения свободным утром прервал дежурный звонок мамы: как спала да когда встала, какие у тебя планы на сегодня, и не забудь проведать нас с бабушкой, а заодно и пообедать. Александра обещала обязательно навестить сегодня бабулю. Старушка прелесть – такая опрятная, чистая, красивая и очень мудрая. Правда, последнее время стала плохо видеть, но ведь ей уже за восемьдесят. Ужасно ее жалко. Зато она в курсе почти всех Сашкиных сердечных историй, и когда Александра спрашивает, как ей быть дальше (она любит советоваться со всеми родными и близкими), то бабуля так мудро оценивает ситуацию, что Сашка только диву дается, как это полуслепая старушка первая увидела, поняла и предсказала, чем кончится очередной роман. Сама Сашка в начале каждого ухаживания надеется, что все будет замечательно: прекрасный принц защитит и оградит ее от всех возможных огорчений и беспокойств бытия. Первое время ухажер настолько влюблен, что Саше это даже смешно и немножко его жалко. Александра не привыкла разыгрывать из себя недотрогу, напротив, она проста и открыта – не только как женщина, но и чисто по-человечески, никогда не строит из себя примадонну и даже на рекламных снимках, в полном гриме, не выглядит надменной. Это просто не ее стиль. Ей нет нужды завоевывать мужиков собственной неприступностью, да к тому же темперамент не позволяет взять на себя эту роль. Но это не значит, что она недорого стоит. Чем больше она дает, тем большего ожидает в ответ. Ведь так и должно быть, нет? Розы, розы – это прекрасно. Но главное – внимание. И забота.

Постоянное внимание и неотступная забота.

Потому что, несмотря на утреннюю негу и умиротворенность, по ночам Александра мается мыслями о том, что будет дальше. Старость не за горами. Вот и Артём после двух лет бурного романа бросил ей в ссоре: «Немолодая манекенщица». Александру уязвила не столько его жестокость (сказанное лишь приблизило неотвратимую кончину этой бесперспективной, противно агонизирующей связи), сколько понимание того, что в ее профессии такой возраст и впрямь не назовешь слишком юным. Каждый раз, когда заканчиваются очередные съемки и подолгу не звонит ее агентша Рут, Александра страшно переживает от мыслей о неминуемо подступающей старости, от того, что приглашений на съемки все меньше и договора на рекламные кампании оплачиваются по расценкам для «русских», а надежного мужика в жизни все нет и нет, и вечное безденежье… По ночам она курит сигарету за сигаретой. Мама и бабушка пугают опасностями курения, но оно так хорошо помогает справляться со столькими текущими, неотложными жизненными пакостями, что перед этим меркнут грядущие беды. Накурившись, Сашка переживает и из-за этой своей слабости.

На все печали одна управа – встать посреди ночи и навести порядок в своем платяном шкафу. Это занятие неизменно успокаивает Александру. Она ужасно любит, чтобы вся одежда – дорогая, любимая – была разложена и развешена аккуратно и по цвету. Свитер на свитере, отдельными стопочками по цветам. Топы – все с бретельками вместе, все с короткими рукавчиками вместе и все с длинным рукавом – тоже. Чтобы утром, одеваясь, не стоять по полчаса перед открытыми дверцами в одних кружевных трусиках-ниточках от Ла Перла, за которые было так много дано подарившему их (и много чего еще) Фимке, а просто протянуть руку, и вытащить то, что надо. И любая шмотка, какую бы Сашка ни вытащила, всегда бы подошла к джинсам, любым джинсам, и к самым старым и самым любимым от Роберто Кавалли, и к новым, со стразами на попе.

В последнее время весь гардероб Александры рассчитан на джинсы, все ради такой ценной, ох, как нелегко достигаемой простоты и непосредственности, потому как джинсы сидят на ней отлично, а при ее работе в таком возрасте главное – первым делом предъявить фигуру.

А когда шкаф в порядке, то Александра звонит Славику, своему старинному приятелю (давным-давно уже просто другу, кто бы там что ни говорил!). У него на телестудии смена заканчивается лишь за час до полуночи, и он всегда готов болтать с ней до тех пор, пока не улягутся все страхи и опасения. И не устает галантно повторять, что Александра – первая красавица, напоминает, как в ее жизни все чудесно и удачно, и уверяет, что даже в глубокой старости, до которой еще очень-очень много лет, она будет всех удивлять, и у нее будет богатый преданный муж и множество любящих ее друзей.

А если не застает Славку, то звонит Мурке, своей самой лучшей и единственной подруге. Мура тоже помогает Александре оценить себя по достоинству. Когда кажется, что вот так и проживешь всю жизнь, не обретя защиты и уверенности в завтрашнем дне, тогда верные друзья умеют напомнить о твоих собственных достижениях и достоинствах: и то, что ты – любимое лицо израильской рекламы, и полна сюрпризов и непредсказуемых взлетов, и что все мужики от тебя без ума. На следующее утро просыпаешься, полная сил и бодрости, готовая с энергией продолжать свою нелегкую жизнь. С годами Александра так и не нажила палат каменных, и до сих пор ютится по съемным квартирам (зато всегда в лучшем районе города и с садиком), а вместо пенсионных отложений деньги с пугающим её саму легкомыслием вложены в сумочки от Гуччи, туфельки от Прада, костюмчики Дольче и Габбаны да курточки Версачи, но зато обрела множество друзей. Большинство из них – бывшие Сашкины кавалеры. Романы с ними по тем или иным причинам были изжиты, но многие остались близкими людьми, на которых она всегда может положиться. Александра со всеми умеет сохранять хорошие отношения. У нее кошки на душе скребут, если кто-то держит зло на нее. А сама она ни на кого никогда не злится. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на негативные чувства. И теперь ее со всех сторон окружает сеть родных и друзей. Это помогает не ощущать себя ночной стареющей, одинокой бабой, а наоборот, дневной – популярной и всеми любимой преуспевающей моделью. За это она очень ценит и любит всех своих друзей. Каждый человек должен как-то бороться с реальностью, и ее способ – это поставить как можно больше близких тебе людей между собой и житейскими невзгодами. Перешедшая в потребность привычка быть всеми любимой осталась с детства. Счастливое детство, полное обожающих ее женщин – мама и две бабушки и прабабушка, – было столь приятно и легко, что в сравнении с ним вся последующая жизнь оказалась непереносимо тяжкой. В том далеком, пахнущем сладким чаем и булочками с маслом времени ее возили в коляске, завернутую в тепленькое одеяльце. Хорошо бы ее всю жизнь возили по действительности укутанной и на рессорах. Но ничего этого больше нет, а есть эмиграция, модельный мир, два развода, конкурентки, уходящие годы и грозящие хвори. И вся ее защита – это слепая бабушка, нищая мать и несколько друзей.

Сама Саша в дружбе очень верная и всех своих друзей очень ценит и любит, несмотря на то, что, по большому счету, помочь они ничем не могут. Хорошо, что хотя бы агентша Рут – отличная баба, и никогда не забывает Александру, и всегда предлагает всем потенциальным заказчикам ее первой, и при этом твердит, что такой необыкновенной красавицы больше нет. Сашка много о себе не воображает, и знает, что красавица она обыкновенная, ей просто очень помогло, что несколько лет назад она отважно рванула в Голливуд, хотя все головами качали, услышав, что девчонка из Воронежа твердо решила стать кинозвездой, а она почти сразу же стала дублершей Мишель Пфайффер. Сама Пфайффер – многодетная мать – снималась только крупным планом с девяти утра до пяти вечера, а все остальное за нее делали дублерши. Александру превратили в пепельную блондинку, отсняли на пробу нос к носу с Мишель Пфайффер, и какое-то время она изображала голливудскую звезду. По мнению Сашки, это была еще большая честь для Мишель, которая старше Александры лет на пятнадцать минимум, и вообще, как оказалось, вблизи производит удручающее впечатление. Фото двух похожих профилей осталось, и когда Александра вернулась в Израиль, где никто не подозревал, как много было у ленивой Пфайфферши дублерш, Рут удачно использовала отголоски Сашкиной голливудской карьеры, и у новой фотомодели появились первые заказы. С тех пор Александра так и осталась пепельной блондинкой.

А вернулась не потому, что устала от последующих голливудских неудач или надоело вытирать столики в пиццерии, – нет, здесь, в Израиле, ей тоже по возвращении пришлось довольно долго подрабатывать в бутике, – а потому, что в Лос-Анджелесе у нее не было ни единой близкой души, все люди в шоу-бизнесе – законченные эгоисты, занятые только собственной карьерой и своими личными шансами на успех. Саша так устала в Америке от одиночества и собственной незначимости, что с огромным облегчением вернулась в Иерусалим, где жили все ее родные и масса друзей, где ее знали, ценили и любили.

Тогда – то она и познакомилась с Мурой. Мурка в ту пору начинала свою карьеру журналистки-репатриантки из России, которая пишет на иврите и печатается на страницах ивритской прессы. Этот феномен по тем временам был настолько любопытен, что Мурке оказалось достаточно мало-мальски грамотно писать на иврите, чтобы заделаться штатным репортером газеты «Га-Ам» («Народ»). Мало кто обращал внимание, что она приехала в Израиль лет двадцать назад, еще ребенком, здесь окончила и школу, и университет. На Александру Мура набрела в поисках очередного сюжета для серии репортажей о нетривиальных успешных судьбах новых репатриантов. Интервью с Александрой де Нисс (бывшей Денисовой) со множеством фотографий, в том числе и хрестоматийными двумя профилями, красовалось в уик-эндном приложении самой уважаемой израильской газеты, и истеблишмент израильской моды принял Александру – сначала как курьез, а потом и как свою. А Сашка и Мурка сразу подружились: ближайший выходной они провели вместе, попивая пиво на Муркином балконе и рассказывая друг дружке про свою жизнь. В то лето Мура и Александра совершали бесконечные прогулки по Немецкой Колонии2 и по Бакке, и ночи напролет просиживали, поджав ноги, на диване в маленькой гостиной, чередуя кофе с вином и заполняя пепельницы. С тех пор подружки стали неразлучными.  

Александра допила кофе, потянулась и стала надевать кольца, цепочки, сережки и часы. В этот момент из мобильника донеслась мелодия муркиного звонка – «Болеро».

– Привет! Позвонила только отметиться. Говорить не могу – убегаю на встречу с Вайцманом, он меня ждёт, опаздывать неудобно, – и лучшая подруга спешно попрощалась, помчавшись освещать очередную встречу репатриантов с президентом страны.

А Сашка продолжала одеваться, не торопясь, ее глава государства не ждал, но если бы даже и ждал, то, разумеется, ждал бы терпеливо.

* * *

Рано утром позвонила Сара, секретарь редакции, зачитала пресс-релиз Сохнута, в котором красочно живописалось предстоящее посещение президентом государства школы-интерната, в которой учатся дети из России, и передала Муре поручение редактора посетить сие мероприятие, и сделать заметку в несколько строк: «Шмуэль просил вытянуть из Вайцмана что-нибудь интересное для нашего читателя».

Мура тяжко вздохнула. Подразумевалось, что читателю, естественно, никоим образом не интересно читать про учебу еврейских мальчиков и девочек, прибывших из России, а надо ухватить президента за рукав, и крепко держа его за пуговицу, выведать у него все, что он думает по поводу мирных переговоров и предстоящих выборов в Кнессет. В общем, обычное – пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. С одной стороны, Мурка гордилась тем, что печатается не в русскоязычном листке, тираж которого держится только на программе российских телепередач, а в настоящей, и к тому же «высоколобой» газете, зато здесь уж поганей ее был лишь редакторский кот. Немножко спасало то, что она – все еще экзотика среди журналистов-сабр, поэтому ей многое сходит с рук, и член совета директоров газеты Арнон взял над ней шефство. Она пришла в газету по его рекомендации – он был полковником в штабе разведки, где она служила после офицерских курсов. Благодаря ей, никто не может упрекнуть «Га-Ам» в надменном снобизме – о делах репатриантов в Израиле рассказывает читателям сама репатриантка. Правда, описывая новую жизнь в Израиле бывших российских граждан, приходится вынести немалое количество скучнейших торжественных приемов, но эти страдания немного облегчаются сознанием того, что их делит с тобой все руководство государства.

* * *

Мурка бегом бежала от остановки автобуса до самого входа в кампус молодежной деревни, и ей повезло: президент еще не прибыл, но уже царила всегдашняя суматоха, сопровождающая великих мира сего. Охранники установили воротца металлоискателя, оцепили территорию по периметру, газовый баллончик у Мурки, как всегда, отобрали, переполоханная девушка из пресс-секретариата Сохнута опознавала русскоязычных бедолаг, не имевших журналистских удостоверений, оживление царило вокруг Керен, бешеной корреспондентки «Последних известий» – самой крупной израильской газеты. Керен, сознавая свою важность, истошно требовала, чтобы никто другой из ивритских газет к президенту даже не подходил, а иначе, мол, ее газета не будет печатать этот материал. Мурка робко переминалась за ее спиной, сохнутские уже готовы были уступить припадочной корреспондентке, но тут возникла величавая дама из свиты президента и категорически отказала Керен в монополии на главу государства, удержав тем самым Иегуду из конкурирующих «Вечерних новостей», который был уже готов психануть в ответ и демонстративно покинуть мероприятие. Что касается русскоязычной пишущей братии, то на них израильским журналистам было наплевать. Керен поманила рукой Мурку, и приказала:

– Будешь переводить. Приведи мне пару детей, желательно не из Москвы.

Пока Мура соображала, как поставить на место зарвавшуюся коллегу, кто-то подволок к Керен интернатскую училку, так что Мурка сумела оглянуться по сторонам. Дети обсели каменные ступени амфитеатра, и Мура решила использовать идею поднаторевшей Керен. Выбрав пару великовозрастных юнцов и стараясь держаться поувереннее, она стала расспрашивать, как им живется в Израиле. Подростки смущались, хихикали и поминутно сплевывали, а потом пожаловались, что еды мало. Керен бы обрадовалась, тоскливо подумала Мурка, но сама бывшая выпускница школы-интерната, она знала, что в этом возрасте голод – обычное состояние подростка, и не спешила ухватиться за эту сенсацию.

– А вообще как вам здесь?

– Вообще хорошо.

– А после школы вы думаете здесь, в Израиле, остаться, или вернетесь в Россию?

– А чего ж мы вернемся, там надо в армии служить.

– Здесь тоже.

– Так мы уж лучше здесь. Это совсем другое дело, – ответствовали новоиспеченные сионисты.

Мура мысленно ликовала. Заметка обретала плоть и кровь.

В это время публика подалась назад, фотографы – вперед, Керен истошно на кого-то заорала, и стало ясно, что президент прибыл. Мурка едва успела крикнуть фрилансеру Фиме, чтобы тот прислал несколько снимков к ней в редакцию, как ее оттеснила свита президента. Когда все расселись, чтобы слушать приветственные речи, Мурка оказалась рядом с военным атташе президента, красивым полковником с усталым чайльд-гарольдовским лицом. Мурка улыбнулась ему – ей нравились немолодые военные. Молодые, правда, тоже, но у них чины были пониже. В ранней молодости приходилось взвешивать, что лучше: 20-летний лейтенант или 38-летний полковник, но теперь, когда 20-летние лейтенанты западали на нее только по ошибке или возвратясь после особо долгого пребывания на базе, эти мучительные колебания сами собой решались в пользу полковников. «Еще чуть-чуть, дозрею до генералов, тогда и замуж будет пора», усмехнулась про себя Мурка. Атташе улыбнулся ей в ответ, наверное, ему, в свою очередь, нравились молодые красивые журналистки, и пока руководство Сохнута и интерната приветствовало собравшихся, у Мурки с Одедом (так звали полковника) завязался легкий флирт. В то время как дети исполняли обязательные номера непременной самодеятельности, гулко притоптывая еврейско-славянскими пятками в наскоро выученных сиртаках хоры, полковничье колено рекогносцитировало район Муркиного колена. Но вскоре все встали и потянулись обходить классы и дормитории. В этот момент особо решительный представитель крайне правого русскоязычного листка «Наш путь», мятый, нечесаный Цви, бывший Гриша, сумел-таки оттеснить пихающуюся Керен и дорваться до президента.

– Господин Вайцман! Господин Вайцман! – закричал он на своем недовыученном иврите. Президент, пораженный наглым опусканием титула, остановился, а напористый Цви прорвавшийся в свет юпитеров первого и второго каналов, продолжал:

– Как вы относитесь к то, что может подписать мирный договор?

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

Похожие:

Амор Скажи «Goodbye» iconД У Х О В Н О - П Р О С В Е Т И Т Е Л Ь С К А Я   Г А З Е Т А
Когда арабы спорят, они говорят друг другу: «Скажи “ля иллаха илляллах”», – и сразу успокаиваются
Амор Скажи «Goodbye» iconРассказывали и читали тебе дома и в
Скажи, как называется сказка. Назови персо нажей сказки, которых нарисовал художник. 
Амор Скажи «Goodbye» iconКнига в двери к нам стучится. Скажи гостье: «Заходи!»
Действующие лица: Библиотекарь, Знайка, Незнайка, Маэстро, Кикимора, Лодыриус, Почтальон Печкин
Амор Скажи «Goodbye» icon                                        слово  И  слог.       Прочитай пословицы.  Скажи, как ты их понимаешь?       Спиши, разделяя слова на слоги.   
Род . на,  М . сква,  мальч. к,  дев . чка,  к. рандаш, м е дведь,  р е бята, 
Амор Скажи «Goodbye» iconСказка О мертвой царевне 
«Свет мой зеркальце, скажи  Да всю правду доложи:  Я ль на свете всех милее,  Всех румяней и белее?» 
Амор Скажи «Goodbye» iconАлександр Сергеевич Пушкин  1799–1837
Отец ей: «Милая моя,  Откройся предо мною.  Обидел кто тебя, скажи,  Хоть только след нам укажи». 
Амор Скажи «Goodbye» iconЧитая сказки рекомендации для совместного чтения
Перечисли прочитанные сказки и скажи, какая из них тебе больше всего понравилась и почему?
Амор Скажи «Goodbye» iconСказок много вы читали?
Какими словами царица обращалась к волшебному зеркальцу? (Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи я ль на свете всех милее,...
Амор Скажи «Goodbye» iconЛекция о вреде пав, просмотр фильма «Скажи наркотикам нет!»
Акция «Наша школа – территория, свободная от курения» проходила на территории сош №42 с 26. 10. 2010 по 10. 11. 2010 года в рамках...
Амор Скажи «Goodbye» iconE профессор Уоллок  умершие доктора  не лгут 
...
Разместите кнопку на своём сайте:
TopReferat


База данных защищена авторским правом ©topreferat.znate.ru 2012
обратиться к администрации
ТопРеферат
Главная страница