P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012 




Скачать 74.25 Kb.
PDF просмотр
НазваниеP o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012 
Дата конвертации22.12.2012
Размер74.25 Kb.
ТипДокументы
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012 
 
 
 
 
Natalia
 Bliszcz  
Białoruski Uniwersytet Państwowy 
Mińsk, Białoruś 
 
 
 

ЛИТЕРАТУРНЫЕ МАСКИ И СТИЛЕВЫЕ СТРАТЕГИИ 
А. РЕМИЗОВА В ТВОРЧЕСТВЕ А. СИНЯВСКОГО-ТЕРЦА 
 
 

Ключевые слова: рецепция, экспликация, литературный имидж, жизнетворческая 
практика, стилевая редукция, палимпсест  
 
Литературные  маски  Алексея  Ремизова  (1975)  –  одна  из  первых  эмигрант-
ских  статей  А.Д.  Синявского,  свидетельствующая  о  многолетнем  неугасающем 
желании ее автора найти разгадку жизнетворческих ребусов писателя: «Согласно 
понятиям  Ремизова,  лицо  писателя  и  биографию  писателя  достойным  образом 
способны воспроизвести лишь легенда о нем или сказка. Сказка, претворяющая 
черты  и  факты  человеческой  жизни  –  в  миф.  И  подобного  рода  легенду  о  себе 
самом, о главном герое и об авторе своих сочинений, Ремизов творил всю свою 
жизнь»1.  
Алексей Ремизов стал для Синявского «катализатором» многих идей и, глав-
ное, благодатным материалом для самоанализа и самоидентификации. Все на-
блюдения  А.  Синявского  относительно  природы  творчества  и  литературных 
масок  А.  Ремизова  прочитываются  как  интегрированная  временем  имплицит-
ная авторефлексия. «У Ремизова не одна, а несколько масок, вступающих в слож-
ные,  запутанные  и  подчас  причудливые  комбинации»2,  –  говорит  писатель,  
о  котором  также  было  замечено:  «Синявский  один  –  во  многих  лицах-
ипостасях одновременно существует как индийские боги в аватарах»3. Жизне-
творческие маски А. Синявского также находятся в «причудливых комбинаци-
ях»: научный сотрудник ИМЛИ и житель деревни Деньково, рубящий капусту 
для  квашения;  официальный  критик  журнала  „Новый  мир”  и  опальный  писа-
тель Абрам Терц; лектор в Сорбонне и тихий обитатель Парижского пригорода 
Фонтене-о-роз. 
О Ремизове А. Синявский пишет без маски А. Терца. В автобиографической 
легенде Синявского-Терца ощутимо циркулирование жизнетворческих стратегий 
—————— 
1 А. Синявский, Литературные маски Алексея Ремизова, [в]: Литературный процесс в России
Москва 2003, с. 299. 
2 Там же, с. 303. 
3 Г. Гачев, Ура и увы – Синявскому! Юбилейная речь по случаю 70-тилетия, „Синтаксис” 1998, 
№ 38, с. 32. 
 
213

Ремизова,  своеобразное  их  продолжение  с  поправкой  на  другую  эпоху.  Синяв-
ского  интересует  не  столько  эпистемология  преобразования  жизни  в  текст, 
сколько процесс обратного влияния литературной маски «на человеческое пове-
дение, как бы подтверждающее, реализующее избранный стиль и сюжет»4. Лите-
ратурная  маска  подчинила  и  его  собственный  жизненный  текст:  Абрам  Терц, 
появившийся  сначала  как конспиративный  псевдоним  советского  литературове-
да, превратился в шансонного героя, в персонажа-уголовника, который и привел 
Синявского на зону, где он обрел статус писателя-эссеиста. И этот личный опыт 
позволяет Синявскому сделать вывод о взаимообусловленности жизнетворческих 
стратегий автора и его художественных текстов.  
Подчеркивая сказочную модальность мышления А. Ремизова, его открытость 
чудесному  и  внерациональному  сверхзнанию,  Синявский  предлагает  сказочную 
классификацию  жизнетворческих  масок  писателя.  Ремизовская  маска  «бедного 
человека»  возникла  как  реакция  на  общеэмигрантскую  философию  «изгойниче-
ства»  в  религиозной  и  социально-психологической  окраске,  однако  Синявский 
считает, что она происходит из народных сюжетов об Иване-дураке. Так же, как 
в народных сказках, где Иван-дурак всегда отвержен и презираем, у автобиогра-
фических  героев Ремизова  намерено  акцентируются  черты  «уродливости»,  «ни-
щеты и сиротства», «виновности» и «отверженности».  
Параллельно  проанализировав  ремизовские  жизнетворческие  ламентации, 
Синявский  склоняется  к  мысли,  что  писатель  слишком  «преувеличивает  свою 
бедность, нищету, непризнанность и отверженность»5, поскольку он преуспел «в ис-
кусстве нарочитого, карикатурного самоумаления»6.  
Говоря о приемах самоуничижения Ремизова, кстати имитировавшего стиле-
вой  почерк  Аввакума,  Синявский  подпольно  характеризовал  художественную 
манеру А. Терца, у которого чувство сознания своей изначальной греховности 
и обреченности в книгах Голос из хораМысли врасплох, эссе Голос без хора – ста-
новится  главной  лирической  темой.  В  условиях  внутренней  эмиграции  1960-х 
годов  образ  изгоя,  или  «бедного  человека»,  был  связан  с  ближневосточным  се-
миотическим  комплексом.  Синявский  тонко  почувствовавал  конъюнктуру  и  мгно-
венно  отреагировал,  наделив  бедного  Абрама  фольклорной  философией  Ивана-
дурака.  «Философия  дурака»  –  тема  многолетних  философско-художественных 
рассуждений  А.  Синявского,  на  ней  же  основан  анализ  ремизовских  масок.  По 
мнению  автора,  все  жизнетворческие  перевоплощения  Ремизова  обусловлены 
сказочным  чудом:  «…доверчивость  дурака  измеряется  его  феноменальным  не-
знанием самых элементарных понятий и правил нормальной жизни. Все это в из-
бытке мы найдем у Ремизова в его автобиографических сказках. Но дуракам, как 
известно, счастье, и сказочный дурак становится самым удачливым персонажем, 
—————— 
4 А. Синявский, Литературные маски..., с. 303. 
5 Мемуарные тексты о Ремизове в большинстве своем отражают тот же мотив. «Ремизов – хит-
рюга и ловкач, … любил  прибедняться, хныкать, жаловаться на беды жизни, но всегда жил 
неплохо, умел находить издателей и почитателей; в годы эмиграции он ухитрился выпустить 
сорок четыре книги и в зарубежной печати опубликовал больше семисот отдельных опусов», 
– пишет Роман Гуль. Р. Гуль, Россия во Франции, [в]: Р. Гуль, Я унес Россию. Апология эмиг-
рации.
 Сочинения в 3 т. T. 2, Нью-Йорк 1984-1989, c.111-112. 
6 А. Синявский, Литературные маски..., с. 304. 
214  

поскольку Божья воля, или судьба, или магическая сила (как вы это ни называй-
те) расположены к человеку, лишенному всех достоинств и не способному абсо-
лютно ничем себе помочь…»7. 
С  нескрываемым  интересом  Синявский  рассматривает  ремизовские  страте-
гии автопрезентаций: «В облике Ремизова появляются или акцентируются чер-
ты  “китайца”,  “тибетца”,  персидского  или  арабского  “мага”,  мудрого  “гнома” 
или доброго “беса”»8. Сквозь портрет Ремизова, столь подробно описанный в ста-
тье, просвечиваются детали автопортрета: «черты непривлекательные, уродли-
вые, мизерабельные9  –  переломанный во младенчестве  нос, “нос –  чайником”, 
всегдашняя подслеповатость, сгорбленность, забитость, нищенский костюм в ви-
де  множества  намотанных  на  себя  тряпок  …»10.  Ремизов  сумел  преобразовать 
странности своей наружности в узнаваемые и многократно отраженные в мему-
арной  литературе  атрибуты  имиджа  «сказочного  гномика»,  «кикиморы»,  «до-
мового»,  «лешего».  Синявский  выстраивал  свой  литературный  имидж  с  под-
польными проекциями на маски Ремизова. Ведь в игровых масках, которые, по 
свидетельствам современников, примерял на себя и Синявский, опознаются ре-
мизовские: «Он сам был немного домовым или лешим, с его косоватой бород-
кой, разными глазами, полуавтобиографическими историями про крошку Цоре-
са  и  Пхенца  […]  всегда  немного  косил,  или  сквозил,  в  мир  домовых,  русалок  
и виев, туда, где с маленьким фонариком в руке жук-человек приветствует зна-
комых…»11.  Другой  портрет  Синявского  кажется  почти  ремизовским,  за  ма-
леньким визуально-образным исключением: «Он не смеялся, а хихикал, не го-
ворил, а приговаривал. Глаза его смотрели в разные стороны, отчего казалось, 
что он видит что-то недоступное собеседнику. Вокруг него вечно вился табач-
ный  дымок,  и  на  стуле  он  сидел,  как  на  пеньке.  […]  С  годами  Синявский  все 
больше походил на персонажа русской мифологии – лешего, домового, банни-
ка»12.  Таким  образом,  ремизовская  маска  «загадочного  колдуна  и  мага»  тесно 
связана с литературным имиджем самого А. Синявского. 
Особый  интерес А.  Синявского вызывала маска  «сказочного вора».  Она иг-
рает разными оттенками смыслов в нескольких контекстах. В метафорическом 
смысле  маска  обращена  ко  всем  русским  писателям  с  лагерно-тюремным  про-
шлым (от Аввакума до Достоевского, Шаламова, Солженицына), которые пере-
плавили свой трагический жизненный опыт в художественные тексты. Попутно 
Синявский  подразумевал  идентичность  своей  арестантской  судьбы  –  судьбе 
ремизовской, схожей как жизнетворческой стратегией создания имиджа опаль-
—————— 
 7 Там же, с. 305. 
 8 Там же, с. 304. 
 9 В указании на «мизерабельные черты» мерцает имидж и другого писателя, стилевая манера 
которого также очень близка  Синявскому – В. Розанова. В Уединенном есть  утрированный 
автопортрет:  «...  неестественно  отвратительная  фамилия  дана  мне  в  дополнение  к  мизера-
бельному виду. [...] Лицо красное. Кожа какая-то неприятная, ... не сухая. Волоса прямо ог-
ненного цвета ...». Напомним, что Розанов, как и Ремизов, был ниже среднего роста и стра-
дал сильной близорукостью.  
10 Там же, с. 303. 
11 А. Жолковский, Вспоминая Синявского, „Синтаксис” 1998, № 36, с. 23-27. 
12 А. Генис,  Правда дурака. Андрей Синявский, [в]: А. Генис, Иван Петрович умер. Статьи  
и расследования, Москва 1999, с. 32-38. 
 
215

ного  писателя-преступника,  так  и  последующим  влиянием  этого  имиджа  на 
творчество.  
Второе  значение  маски  «сказочный  вор»  проясняется  в  связи  с  конкретным 
биографическим  эпизодом  –  кампанией  по  обвинению  Ремизова  в  плагиате,  то 
есть в литературном воровстве сказок из сборника Н.Е. Ончукова. Активное об-
ращение Ремизова к «чужому» тексту было обусловлено позицией древнерусско-
го писца, который смотрит на переписываемый им текст как на источник творче-
ства, материал для реконструкции, поэтому изменяет его по своему вкусу. Сле-
дуя  закону  генерации  смыслов  в  литературе,  Ремизов  переписывал,  по-новому 
озвучивал русскую классику, считая что «в русской изящной литературе […] су-
ществует  традиция,  не  обязывающая  делать  ссылки  на  источники  и  указывать 
материалы,  послужившие  основанием  для  произведения»13.  Таким  образом,  Ре-
мизова,  как  создателя  римейков  и  палимпсестных  текстов,  можно  считать  один 
из  первых  постмодернистов в  русской  литературе.  «Воровство в  данном  случае 
это художественный трюк или фокус»14 или умение «вертеть и перебрасывать»15 
слова.  Поэтому  Синявский  и  утверждает,  что  подлинный  художник  (а  таковым 
он считает Ремизова) обладает «виртуозной изобретательностью в искусстве об-
мана и кражи»16.  
Данный  тезис  вызывает  очередную  ассоциацию  с  литературной  репутацией 
А. Терца. Наиболее ярко тенденции к палимпсестному письму проявились именно 
в эссеистике: виртуозные стилистические трюки, инсценировки литературоведче-
ского  анализа,  изобретательная  переплавка  историко-литературного  материала  
в металитературное эссе в Прогулках с ПушкинымВ тени Гоголя – свидетельство 
ремизовского отношения к материалу. Однако об этом несколько позже. 
Ремизов  послужил  идеальным,  невидимым  неремизоведу  источником  и  для 
научных проекций Синявского. Результатом многолетних исследований особен-
ностей  народного  сказочного  мышления  явилась  книга  А.  Синявского  Иван-
дурак. Очерк народной веры
, изданная в Париже в 1991 году. Её основу, если ве-
рить курсиву на фортитуле, составил «курс лекций, читанный в Сорбонне в 1978-
1979  году».  Основные  идеи  книги  связаны  не  только  с  давшей  книге  название 
«философией дурака», но и с проблемами корреляции христианских и языческих 
элементов в народном мифомышлении, с поиском скрытых символических смы-
слов в народном творчестве, что являлось одной из творческих практик Ремизова. 
Увлечение Синявского народными верованиями и этнографические путешествия 
по  русскому  Северу  опять-таки  сближают  его  с  Ремизовым,  который,  находясь  
в ссылке в Вологде и Усть-Сысольске, познакомился с жизнью сектантов изнут-
ри, открыл для себя тему Руси допетровской и еще далее – дохристианской. На 
формирование творческого интереса к древностям роковое влияние оказала жена 
писателя  –  С.П. Довгелло,  ссыльная  революционерка,  занимавшаяся  славянской 
палеографией.  Этнографические  и  фольклорные  разыскания  Синявского  по  се-
верным регионам были инициированы и испектированы его женой – Марией Ро-
—————— 
13 А. Ремизов, Письмо в редакцию, „Золотое руно” 1909, № 7-8-9, с. 146. 
14 А. Синявский, Литературные маски..., с. 303. 
15 А. Ремизов, Письмо в редакцию..., с. 146. 
16 А. Синявский, Литературные маски..., с. 308. 
216  

зановой17,  впрочем,  как  и  все  его  дальнейшие  увлечения  и  творческие  проекты 
были обусловлены ее аксиологией.  
Почти  все  очерки  из  книги  Иван-дурак…  представляют  собой  экспликацию 
идей мифотворческой концепции А. Ремизова, на формирование которой, в свою 
очередь,  оказали  сильное  влияние  научные  исследования  трудов  этнографов, 
фольклористов и медиевистов П.И. Бессонова, И.П. Сахарова, А.Н. Веселовско-
го, А.А. Потебни о мифе и сказке, на основе которых Ремизов публиковал восемь 
сборников  сказок  в  авторской  обработке:  Посолонь  (1907),  Докука  и  балагурье 
(1914),  Укрепа  (1916),  Русские  женщины  (1918),  Сибирский  пряник  (1919),  За-
ветные  сказы  
(1920),  Ё  (1921  и  1922),  Лалазар  (1922),  не  считая  тома  Сказки  
в  составе  собрания  сочинений  (1912)  и  самостоятельных  изданий  включенных  
в  названные  книги  отдельных  произведений.  Ремизов  с  усердием  указывает  на 
«протографы» – те или иные фольклорные тексты: его обнажение связи с «чужим 
словом»  превратилось  в  органичный  структурно-стилевой  прием.  Первая  часть 
книги  Иван-дурак…  посвящена  сюжетно-композиционным  и  структурно-
семантическим аспектам народной сказки. Рассуждая о магической и нравствен-
ной сути сказки, автор углубляется в аналитические размышления о традицион-
ных героях – Иване-дураке, сказочном воре, шуте-скоморохе, которые отнюдь не 
случайно тесно взаимодействуют с масками Ремизова в статье. Используя в каче-
стве примера один и тот же иллюстративный материал в книге Иван-дурак… и в ста-
тье  о  Ремизове,  Синявский  уравнивает  функции  «сказочного  вора»  и  сказочно-
воровские приемы стиля Ремизова18. 
По  сути,  Синявский,  как  и  Ремизов,  стремится  представить  собирательный 
образ  народной  сказки,  описать  ее  эстетическую  природу  и  священный  язык. 
Одна из главок носит название «Присказка и концовка. Докука и балагурство».  
В ней Синявский затрагивает тему взамообусловленности скоморошества и ис-
кусства  балагурства,  характеризуя  последнее  как  умение  вести  лингвистиче-
—————— 
17 «Интересы  Синявского  выходили  далеко  за  пределы  его  литературных  исследований  
в институте. В их сферу входили церковный раскол ХVI века, православные ереси, Майя 
работала  тогда  в  области  архитектурной  реставрации,  интересовалась  народным  при-
кладным искусством и древнерусской церковной архитектурой. Их интересы во многом 
совпадали, и это влекло их на Русский Север, тогда еще не затронутый советской циви-
лизацией». И. Голомшток, Воспоминания старого пессимиста. Мемуары, „Знамя” 2011, 
№ 3, с. 6. 
18  
 
 
«Сказочный  вор  не  скрывает  своей  профес-
вор,  в  виде  сказочного  героя,  отнюдь  не 
сии, а открыто о себе говорит: я – вор. В бо-
скрывает  своего  воровского  призвания,  но 
лее  развернутой  форме  это  выглядит  не-
откровенно  объявляет,  что  он  обучен  од-
много  грубее.  Вор  заранее  всем  объявляет, 
ному искусству: «Воровству-крадовству да 
что  обучен  одному  искусству:  «воровству-
пьянству-блядовству»  (А.  Синявский,  Иван-
крадовству  да  пьянству-блядовству».  Это 
дурак.  Очерки  русской  народной  веры,  Па-
звучит  подобно  заявлению  Ремизова:  «Без  риж 1991, с. 45). 
обмана я  жить  не  могу»  (А.  Синявский, Ли-
тературные маски...
, с. 308). 
 
 
 
217

скую игру со словом, т.е. талант «перевернуть и обессмыслить слово»19. «Вто-
рая сторона балагурства в сказке – вранье
»20, – считает эссеист. Здесь появля-
ются  образные  призраки  ремизовских  героев-врунов,  и  его  разветвленная  фи-
лософия лжи, и Аука-сказочник, который «знает много мудреных докук и бала-
гурья
»21, и, наконец, возникают ассоциации с названием ремизовского сборника 
народных сказок Докука и балагурье (1914). Сказки разделены на тематические 
группы:  сказки  о  русских  женских  характерах,  воровские  истории,  сказки  на 
тему народной демонологии, нравственно-поучительные Мирские притчи и, нако-
нец, Глумы, включающие в себя скоморошьи сказки. Ремизов часто использует 
скоморошью  метафорику:  он  объяснет  свою  «природную  веселость  духа»  – 
страсть  к  балагурству,  мистификациям,  шуткам  и  безобразиям,  избранностью 
на  подвижнический  страдный  путь.  Синявский  использует  тот  же  смысловой 
рисунок: скоморохи «сближали себя с христианскими святыми подвижниками, 
только  не  с  мрачными  и  не  с  грустными,  а  с  веселыми  подвижниками.  Саму 
клоунаду, шутовство, фокусничество они понимали как проявление некого ро-
да  святости»22. Анализ  литературной маски Ремизова-скомороха  позволил Си-
нявскому  прочувствовать  двойственную  сущность  народной  смеховой  культу-
ры и вслед за Ремизовым обозначить собственную функцию медиатора фольк-
лорной и книжной традиции в современной литературе. 
Вторая часть книги Синявского посвящена теме язычества и магии в народ-
ном  быту  Древней  Руси.  Все  рассуждения  о  сюжетно-космогонических  отно-
шениях  языческого Парнаса  –  Свароге,  Яриле, Перуне,  Даждьбоге  и  Мокоши, 
описания  мира  представителей  народной  демонологии  –  домовых,  банников, 
леших, погружения в пласт магических заговоров и заклинаний и поиски в них 
реликтов  мифа  на  подтекстовом  уровне  корреспондируют  с  ремизовскими 
стремлениями к реконструкции народной веры в календарных обрядах и играх 
в книге Посолонь (1907).  
В главе Святые угодники. Никола и Егорий Синявский пересказывает и анали-
зирует народные притчи о Николе Милостивом. Образ Николая Чудотворца в рус-
ской  культуре  –  одна  из  значимых  тем  ремизовского  творчества,  нашедшая  от-
ражение  в  таких  книгах,  как  Николины  притчи  (1917),  Никола  Милостивый 
(1918), Звенигород окликанный (1924), Три серпа (1927) и, наконец, в книге Образ 
Николая Чудотворца. Алатарь – камень русской веры
, изданной в 1931 году в Па-
риже. В ней Ремизов создает образ своего любимого святого на основе агиогра-
фических источников, рукописных житий, апокрифов, старообрядческих молит-
венников, фольклорных песен и приходит к выводу о том, что народная религи-
озность и сказочное чудо почти неразличимы. Из всех чудес, совершаемых Ни-
колаем, Ремизова увлекал феномен покровительства ворам и мошенникам. И, по 
иронии судьбы, та единственная в книге Синявского ссылка на сборник Звениго-
род  окликанный.  Николины  притчи
  (1924)  Ремизова  сопровождает  пересказ  ре-
мизовской легенды Воровская свеча о человеке, «который промышлял обманом  
—————— 
19 А. Синявский,  Иван-дурак..., с. 80. 
20 Там же, с. 82. 
21 А.М. Ремизов, Ахру, [в]: А.М. Ремизов, Собрание сочинений: в 10 т., т. 2. Москва 2002,  
с. 105. 
22 А. Синявский,  Иван-дурак..., с. 85. 
218  

и воровством и всякий раз, обделав какое-нибудь дельце, ставил в церкви свечку 
Николе»23. 
А. Ремизов – писатель элитарной книжной культуры, но вместе с тем его вле-
кут и маргинальные сферы, он признанный мастер элегантного обсценного жес-
та, например, в Заветных сказах (1920). А. Терц так же легко подменяет элитар-
ные высоты бытием неподцензурной субкультуры. Для обоих художников была 
привлекательна  «потаенная»  сказочная  традиция  со  скрытым  эротическим  сим-
волизмом,  оба  считали  Пушкина  непревзойденным  мастером  эротических  под-
текстов. Пушкинское признание «Порой я стих повертываю круто, // все ж видно 
не  впервой  я  им  верчу»  провоцировало  как  Ремизова,  так  и  А.  Терца  на  игру  
с  эротическими  образами.  Знаменитый  пассаж Терца  о  «тоненьких  эротических 
ножках» Пушкина, на которых он «вбежал в большую поэзию и произвел пере-
полох»,  и  о  пушкинской  «школе  верткости»  восходит  к  ремизовскому  мифу  
о Пушкине, воссозданному в металитературных эссе книги Огонь вещей и в ро-
мане  Подстриженными  глазами.  Именно  этот  роман  является  основным  иллю-
стративным источником для статьи Синявского о литературных масках Ремизо-
ва,  следовательно,  глава,  где  разворачивается  продийно-символистский  миф  
о Пушкине, могла быть хорошо известна Терцу.  
Признавая за А.С. Пушкиным звание «родоначальника» русской литературы, 
Ремизов  по-своему  интерпретировал  это  «родоначалие»,  считая,  что  в  русской 
послепушкинской культуре создана разветвленная система мифов о поэте. Лите-
ратурная мода Серебряного века культивировала миф о гипертрофироанном эро-
тизме Пушкина, его донжуанских подвигах и африканских страстях. Поэты, из-
бравшие  в  качестве  модели  литературную  позу  Пушкина  с  декадентским  нале-
том, становятся персонажами романа Ремизова Подстриженными глазами. Опи-
сывая  «московский  символизм  под  знаком  Пушкина»24,  Ремизов  иронично  вы-
сказывается о подмене высокой поэзии пиаровской профанацией поэта в образе 
дамского  угодника  с  курчавыми  бакенбардами.  Один  ремизовский  персонаж  
с почти гоголевской фамилией «Денисюк» жил в Шелопутинском переулке, «ка-
зался  таким  маленьким  и воздушным»,  носил  «баки  и  шляпу»,  читал  на друже-
ских  попойках  «Гаврилиаду»,  за  что  получил  прозвище  Пушкин.  Другой,  не-
обыкновенной  внешностью  своей  напоминавший  «ассирийского  мага»,  пользо-
вался особенным расположением у женщин, издал на деньги любовницы сборник 
стихов Обнаженные нервы со своим портретом в костюме оперного демона, с по-
священием: «Мне и египетской царице Клеопатре». Этот же персонаж прогулива-
ется  
с  автором  по  Москве,  снует  вокруг  памятника  на  Тверском  бульваре:  «На 
страстной  монастырь  глядя,  памятник  Пушкина:  Пушкин  в  крылатке  стоит  со 
шляпой, и внизу подпись: Александр Сергеевич Пушкин. И тут же, около памят-
ника, смотрите, он самый, живой с баками и в крылатке, как с памятника, только 
без подписи»25. Прототипами ремизовским двойникам Пушкина, кроме известно-
го  своей  скандально  репутацией  поэта  Емельянова-Коханского, послужили  уча-
стники сборника Русские символисты с В.Я. Брюсовым во главе. Ремизов актив-
но  использует  ассоциативные  блоки  пушкинской  мифологии  (экзотическая 
—————— 
23 Там же, с. 197. 
24 А.М. Ремизов, Подстриженными глазами, [в]: А.М. Ремизов, Собрание сочинений..., с. 242. 
25 Там же, c. 243. 
 
219

внешность, маленький рост, воздушность, любвеобильность, ветреность и без-
заботность,  неукротимость  в  страстях,  эпиграмматическая  легкость),  создавая 
тем  самым  семантическую  двойственность  канонизированного  символистами 
образа  Пушкина.  В  ряде  эссе  о  Пушкине  Ремизов  иронично  критикует  после-
дующую  эмигрантскую  попытку  канонизации  поэта  по  православной  агиогра-
фической  модели,  в  частности  –  номинации  Пушкина  в  качестве  «поэта-
мученика», «певца Святой Руси», что прозвучало в юбилейных речах на вечере 
1937  года.  Идея  бесконечного  во  времени  мифотворчества  вокруг  Пушкина, 
приемы создания утрированного образа поэта и сама свобода обращения с ку-
миром, возможно, явились для Синявского-Терца творческим импульсом. Ведь 
в  Прогулках  с  Пушкиным  совершенно  в  духе  Ремизова  А.Терц  отстаивает 
мысль  о  легковесности  пушкинского  жизнетворческого  стиля  («жил,  шутя  
и играя») и приглашает прочитать Пушкина «не с парадного входа, заставлен-
ного венками и бюстами», «а с помощью анекдотических шаржей, возвращен-
ных поэту улицей словно бы в ответ и в отместку на его громкую славу»26. А. Терц 
не только иронично воспроизводит литературоведческие и научно-популярные 
стереотипы восприятия творчества поэта, но и доводит их до абсурда, намекая, 
что эти суждения больше характерны для самих исследователей, чем для непо-
стижимого Пушкина.  
Взаимоотношения с русской литературой у обоих художников принципиаль-
но  неакадемичны27.  Литературоведческая  эссеистика  Ремизова  ассоциативно-
аллюзивной и пластично-музыкальной манерой приближается к художественно-
му тексту. Метафорический язык изобилует символическими подтекстами, ими-
тируется непринужденная манера записи мимолетной мысли. На эти же особен-
ности  эссеистики  Терца  не  раз  указывали  исследователи28,  и  об  этом  же  пишет 
сам автор в книге Путешествие на Черную речку, считая, что литературоведение 
постепенно само должно стать литературой.  
На наш взгляд, в эссеистических книгах А. Терца Прогулки с Пушкиным и В тени 
ГоголяПутешествие на Черную речку, а также А. Синявского Опавшие листья 
Василия Розанова
 и Иван ДуракОчерк народной веры установлен тот же стиле-
вой регистр, что и в металитерурных эссе А. Ремизова. При этом Синявский со-
вершенно не скрывает следование стилевой манере В. Розанова, его установкам 
на  рукописность,  подчеркиващую  интимность  мысли,  и  фрагментарность,  отра-
жающую недовоплощенность формы. Влияние же Ремизова на Терца тщательно 
и виртуозно закамуфлировано. Для Синявского Ремизов оказался тем самым тай-
ным «магическим помощником», который в сказках совершает чудо и помогает 
—————— 
26 А.Терц, Прогулки с Пушкиным, Москва 2005, с. 7. 
27 На сложность жанрово-родовой атрибуции металитературных эссе Синявского-Терца указы-
вала И.С. Скоропанова, считая, что книга Прогулки с Пушкиным «вышла как за границу ли-
тературы, так и за границу научного исследования в некое пограничное пространство, создав 
жанровые формы, для обозначения которых в литературоведении не существует соответст-
вующих дефиниций». И. Скоропанова, Русская постмодернистская литература: Новая фи-
лософия, новый язык
, Минск 2000. 
28 См.: А. Жолковский, Перечитывая избранные описки Гоголя, „Зеленая лампа” 2005, № 1, с. 3; 
Ю. Орлицкий, Стиховая экспансия в “пушкинской” прозе А. Терца, [в]: Пушкин и поэтиче-
ский язык ХХ века
, Москва 1999; К. Теймер-Непомнящи, Абрам Терц и поэтика преступле-
ния
, Екатеринбург 2003. 
220  

перевоплощению  героя,  а не  имеющий  репутации  писателя  философ-публицист 
В. Розанов становится титульным наставником.  
Стилевая манера А. Ремизова, названная И. Ильиным за обилие форм непря-
мого  высказывания  «художественным  юродством»,  произрастает  из  «заветных 
сказок». В мифотворческих легендах об этимологи своей фамилии от таинствен-
ной ремез-птицы или арабского слова «ремз» – «тайна» Ремизов обыгрывает об-
манное смещение смысловых акцентов в словах «заветное» и «тайное», намекая 
на то, что вфольклористике «заветное» имеет значение «непристойное». В фина-
ле статьи Литературные маски Алексея Ремизова Синявский демонстрирует ос-
ведомленность об этой ремизовской игре для посвященных: «Есть таинственная 
птичка  и  имя  не  простое: по-арабски  “ремз”  –  “тайна”.  Добавлю  от  себя:  и  дна 
этой тайны – не доискаться: у тайны нет и не бывает дна»29. Автор статьи подра-
зумевал те бездны ремизовского творчества, в которые он тайно проникал, глу-
боко  исследовал,  виртуозно  преломлял  в  своем  творчестве,  стараясь  не  насле-
дить, как и подобает «сказочному вору», который «пробавляется ловкостью рук  
и виртуозной изобретательностью в искусстве обмана и кражи […], проделывал 
это в области языка и фантазии»30. 
 
 

Summary 
 
A. Remizov’s fictional masks and stylistic strategies  
in A. Sinyavsky-Terts creative works 
 
A. Remizov’s works and life were perceived by A. Sinyavsky as a catalyst of creative 
ideas and a source of productive material for self-examination and self-identification. Some 
of his conclusions about the nature of Remizov’s creativity and his fictional masks might be 
interpreted  as  Sinyavsky’s  own  implicit  auto-reflection,  integrated  in  the  process  of  close 
reading. The books Walks with Pushkin and Ivan the Fool. An outline of Folk Faith by 
A.  Sinyavsky-Terts  are  analyzed  in  the  article  as  texts  containing  some  implicit  parallels 
with A. Remizov’s creative strategies – namely his literary and life-creating masks. 
 
Key words: reception, explication, fictional image, life-creating practice, stylistic reduction, palimpsest 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
—————— 
29 А. Синявский, Литературные маски..., с. 313. 
30 Там же, c. 309. 
 
221

 
222  


Похожие:

P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconПрограмма. 1-4 классы Поурочно-тематическое  планирование. 1-2 классы Смоленск Ассоциация XXI век 2012 Matematika-2012. indd   1 Matematika-2012. indd   1 17. 04. 2012   9: 18: 02 17. 04. 2012   9: 18: 02
Фгос начального общего образования и обеспечена умк  для 1-4 классов (автор Н. Б. Истомина)
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconПрика з
«Педагог года – 2012», приказом комитета от 26. 03. 2012 №86-од «Об утверждении плана проведения, ответственных и состава жюри районного...
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconПриказ №162 по мку «Управления образования Буинского муниципального района» от 17 февраля 2012 года
С 20 февраля 2012 года по 28 марта 2012 года по итогам 2011-2012 учебного года провести конкурс профессионального мастерства «Воспитатель...
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconКонкурсы, гранты, конференции
Сроки подачи заявок с 01. 09. 2012 по 01. 10. 2012 г. - на поездки в ноябре и декабре 2012, январе 2013 
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  icon2012 Москва Œ º ª 2012. qxd  24. 05. 2012  17: 18  Page 2 мир множества миров  современной школьной библиотеки
Способы оплаты для физических лиц 
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconРоссийские сми о мчс мониторинг за 22 марта 2012 г
Дайджест газеты "Коммерсант" от 21 марта 2012 года (часть I) (Информационное агентство «AK&M», 21. 03. 2012) 13
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconЗарегистрирован в Минюсте рф 22 февраля 2012 г. Регистрационный N 23300
Приказ Министерства образования и науки Российской Федерации (Минобрнауки России) от 31 января 2012 г. N 68 г. Москва "Об утверждении...
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconПриказ
В исполнении приказа управления образования администрации вмр №116 от 15. 03. 2012 г. «О порядке окончания 2011-2012 учебного года...
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  icon  Congress is organized by the Department of Semiotics, Institute of   friday, 2 march 2012 / ! #$%&', 2 (')#' 2012 
«O',6  1\"#230 ).  (-A1   @1-&'#\"& '.\"+\" -  X1-\"P&',+&##43 5*40  ( 43#()05$%, 6 '8 ).  1&*-»: 
P o l i l o g .   S t u d i a   N e o f i l o l o g i c z n e   n r   2  •   2012  iconТатьянин день
Факультет журналистики мгу имени М. В. Ломоносова, 2012        © М. И. Алексеева, 2012
Разместите кнопку на своём сайте:
TopReferat


База данных защищена авторским правом ©topreferat.znate.ru 2012
обратиться к администрации
ТопРеферат
Главная страница